Доехали без приключений: под мелко сыплющийся с холодного неба снег, убаюкивающий скрип колес и негромкие окрики возницы. Хороми так устала, что задремала, привалившись к моему плечу. Выбившиеся из-под капюшона темные волосы покрылись снежной паутинкой; ровное дыхание спящей рождало новые инистые кружева на ткани плаща. В подступающих сумерках бледное лицо казалось высеченным из прекрасного мрамора: я глядел на него всю дорогу и все не мог оторваться, будто прикованный невыносимой жаждой.
— Тпрууу!
Лошадь остановилась, я поднял голову. Возница неуклюже спрыгнул на обочину, прямо в сугроб, ругнулся.
— Далеко ли ещё?
Он обернулся, жизнерадостно махнул рукой:
— Через часок уже на месте будем. Припозднились малость, не хочет, треклятая, быстрее-то идти…
Будто соглашаясь со своей треклятостью, негромко заржала лошадь. Ещё час. Ну, главное, до глубокой темноты добраться. И на постой определиться, да. Это непременно. Деньги ещё были, и я надеялся задержаться в поселении хотя бы на пару дней, чтобы отдохнуть от злоключений. В конце концов, до весны ещё далеко — пять-шесть месяцев беспробудного холода.
Хороми шевельнулась во сне. Я задумчиво поглядел на неё — ей-то уж точно отдохнуть не мешает, вон как осунулась, будто бы даже повзрослела. Возница, отлив, забрался обратно, потихоньку прикрикнул на лошадь, и телега снова закачалась, поехала под медленно летящим, кружащимся в воздухе снежком.
С чего это вдруг колдун решил предложить свою помощь? И это странное: тебя обманывают… Кого или что он имел в виду?
Да, последние недели моя жизнь больше казалась бредом сумасшедшего. А ведь все началось тогда, когда разбилось проклятое зеркало Мотта. Мысленно я содрогнулся: не сбеги я тогда, где бы сейчас оказалась Хороми, что бы с ней было? Вот и как ни крути, нет худа без добра. А может, ее жизнь, наоборот, наладилась бы без меня?
Мне не нравились эти вопросы. Я не знал, где искать осколки и зачем; сейчас мною двигал лишь страх — стоит сделать что-то не так, и об этом узнает ткачиха. Что будет потом, думать не хотелось. Можно, конечно, попробовать взбунтоваться, но я был уверен: бунт мой будет недолог. Слишком много у этой девочки-старухи власти над простыми людьми. Слишком…
Мне не нравилось чувствовать себя марионеткой. Кто-то сверху упрямо дёргал за веревочки: теперь я уже понимал, что и Крапива, и Несвижский замок — чьих-то рук дело. Ткачихи или колдуна? Или есть ещё третий, невидимый кукловод? Кто этот человек или нелюдь, и зачем он упрямо пытается вести нас одному ему известными путями?
Зря я не дослушал тогда, возле замка, этого с янтарными глазами и неприятным цепким взглядом. Глядишь, и выяснилось что-нибудь.
Я почесал подбородок и неприятно удивился: юношеская щетина разрослась в торчащую во все стороны щётку, длиной с хорошую бородку. Это ж сколько я не брал в руки ножа? Сколько прошло с того времени, как мы покинули Крапиву?.. Неделя, две, три?
И главное: сколько еще осталось?
Колдун наверняка даст еще о себе знать. Что же, подождем. Все равно других идей у меня не было.
***
Деревня оказалась прилично большой: не деревня, не село, а, скорее, небольшой городок. Самый высокий дом, отдаленно напоминавший ратушу, очевидно, принадлежал местному старосте; вокруг него расположилось несколько высоких строений. Другие дома выглядели довольно-таки облагорожено, ни намека на нищету или захудалость. Даже самые простые хатки с соломенными крышами смотрелись опрятно и аккуратно, будто их построили с неделю назад.
Я приободрился: наверняка в таком поселении найдется и небольшая гостиница. Спросил у возницы; чуть поколебавшись, он ответил отрицательно. И тут же сообщил, что мы можем остановиться у тещи, мол, та будет только рада, и денег с нас много не возьмет. Я равнодушно пожал плечами. Главное, чтобы голову было где приклонить после сытного ужина…
Встретили нас и впрямь радушно. Хозяйка дома оказалась огромной, широкоплечей бабой; такие на раз выдергивают застрявшую в глине телегу. Я с тревогой и жалостью поглядывал на привезшего нас мужичка, но, на удивление, потчевали здесь хорошо, и сам мужичок будто выпрямился и посвежел от подобного приема. Нам с Хороми постелили вместе. Мы уже привычно не стали возражать и, не сговариваясь, растянулись на мягком сене.
… Разбудил меня запах горячего, только вынутого из печи хлеба. Хозяйка вовсю хлопотала по дому, Хороми ещё сладко спала. Я присел на сенной постели. Вставать не хотелось — поднимется шум, разбудят девчонку. Пусть думают, что гости дрыхнут с дороги без задних ног.
Осторожно вынул осколки, сложил их. Я давно хотел полюбоваться на них, но с той самой минуты, как мы покинули деревню ткачей, у меня не было ни единой возможности этого сделать. Какие же они необыкновенно ровные, ни вмятинки, ни щербинки, даже на острых краях, по которым проходит скол. Какая изумительная чистота отражения; ни один известный мне мастер — а я знавал, по меньшей мере, пятерых, — никогда не мог даже приблизиться к такому идеалу. Я представил себе зеркало целым с его безупречностью — и неожиданно понял, что даже если мне удастся отыскать все осколки, старухе их не видать.
Вот только пока их всего два.
Глубоко вдохнув, я наклонился над сложенным куском, ожидая увидеть все того же юнца, которого с трудом мог различить в зеркале Мотта, только теперь заросшего двухнедельной щетиной. И отшатнулся, едва не закричав, едва не разбудив Хороми.
Из осколков истинного зеркала на меня глядело будто чужое лицо: широкие, потемневшие брови и уже не рыжая, а темная, с красноватым отливом шевелюра, и изрядно увеличившийся от появившейся горбинки нос, и узкий рот, утонувший в жесткой бородке. На лбу прорезалась пока ещё не четкая, но довольно длинная морщинка, а под уставшими глазами угрюмо залегли тёмные круги. Словом, это был я, но на пяток лет постарше.
Я свирепо потер лоб, будто пытаясь стереть морщинку, подергал бородку. Неужели… неужели я сейчас так выгляжу? Но ведь с моего побега прошло всего несколько недель!
Погоди-ка… А Хороми…
Я обернулся посмотреть на спящую. Она крепко спала, свернувшись калачиком и подложив обе руки под голову; безмятежный сон оставил на ней свой отпечаток легкой улыбкой. Я упорно разглядывал её лицо, пытаясь вспомнить, как она выглядела, когда мы впервые встретились; будто почувствовав напряженный взгляд, Хороми беспокойно шевельнулась во сне.
Проклятие. Хорошо, пусть будут проваливающиеся замки, пусть будут принцессы, убегающие от крыс, пусть будут сумасшедшие пряхи, но верните мне мое привычное отражение!
Я снова поглядел в зеркало.
И наткнулся на сумасшедшие янтарные глаза. Колдун укоризненно покачал головой:
— Надеюсь, ты соблаговолишь меня выслушать и не будешь швыряться камнями?
— А что, было больно? — ответил я ему в тон, но значительно тише.
— Не то чтобы… впрочем, это неважно. Времени мало… Не до того.
Несколько долгих мгновений мы молча пытали друг друга взглядами: я с откровенной ненавистью, он — с мягкостью, будто родитель, отменивший наказание для нашкодившего мальчишки.
— Что тебе нужно?
— Не мне, — поправил он меня. — Нам обоим.
— И что же нам обоим нужно?
— Собрать зеркало, — ответил колдун терпеливо. — Разве не за этим тебя отправила Лахе?
Кто и когда говорил мне это имя? Я прокрутил в голове последние воспоминания, отмотал обратно — к разговору с ткачихой и с ужасом сообразил.
Колдун сочувственно кивнул.
— Погоди, та девочка… та ткачиха…
Он позволил себе усмехнуться, даже не усмехнуться, а немножечко приподнять уголки губ.
— Она и есть Лахе, та самая, разбившая зеркало. Но ты не расстраивайся — смертных легко обмануть. Она выследила тебя, как старая лисица, и направила твои стопы к себе в деревню. Видишь ли в чем дело: старуха не может далеко уйти от своего дома. Поэтому ей понадобился ты, иначе она давно бы уже забрала у тебя тот осколок и оставила б гнить в сточной канаве.
Мне раздражала его ухмылка.
— А ты кто такой? Откуда ты все это знаешь?
— А ты до сих пор не догадался? — Он издевательски улыбнулся, и мне почудилось, что по зеркалу прошла чья-то мягкая, черная лапа. — Не глупи, Ян. Все очевидно.
Я добрую минуту молчал.
— И ты думаешь, что я буду тебе помогать? Это ведь из-за тебя все…
Колдун изумленно приподнял бровь.
— Из-за меня? Разве это я разбил зеркало? Разве это я всеми правдами-неправдами долгие годы уничтожал остальных? Нет, конечно, за мной тоже водятся грехи, но размером, да и количеством, поменьше.
— Ты просто хочешь переманить меня на свою сторону.
— Конечно, — пожал он плечами. — И не вижу причины, по которой должен скрывать это. Ты такой же вор, как и я; почему бы нам не объединиться?
Он смеется, что ли?
— Хотя бы потому, что мне не нравится, когда меня бьют ногами в лицо.
Мои слова нисколько не взволновали колдуна: весь его вид демонстрировал равнодушие.
— Ерунда. Небольшая оплошность… между прочим, если бы не это, ты б не выбрался оттуда.
Я скрежетнул зубами. Его что, еще и поблагодарить нужно?
— Не мешало бы, — теперь он улыбался во весь рот. — Если бы не такая помощь, ты бы и осколка не нашел.
Помощь? Вот как теперь это называется? Возмущение мое было настолько сильным, что перекрыло горло. Я потянулся, чтобы накрыть ладонью осколки, но замер в последний момент.
— Дошло, наконец?
Колдун откровенно смеялся надо мной, моей глупостью и скудоумием. Он чувствовал себя выше и умнее, чувствовал себя властелином чужой жизни.
— А ты думал, пойдешь и просто так все возьмешь? Думал, что Лахе тебе поможет? Она сама не знает, где находится искомое; а на тебя нацелилась только потому, что у тебя уже был один осколок. Это твой проводник к остальным частям зеркала; он ведет тебя по пересечениям других миров, в межвременье и междумирье, туда, где ты ни за что не оказался бы при ином стечении обстоятельств. Но, даже отыскав следующий осколок, ты не сможешь выбраться без посторонней помощи.
Это без него, значит. Ага.
— Выберусь уж как-нибудь, — процедил я сквозь зубы и одним рывком сгреб осколки в горсть.
Сзади зашевелилась разбуженная Хороми. Сонным голосом пожелала доброго утра; я под впечатлением случившейся беседы ответил довольно сухо и тут же поднялся. Разговаривать сейчас не хотелось ни с кем.
Раздраженный и злой, после завтрака — надо признать, весьма сытного! — я вышел из избы: разведать обстановку, а на самом деле привести в порядок голову. Хороми осталась дома помогать хозяйке и даже не повернула головы в сторону двери, когда я уходил. Внутри меня царапнуло, и настроение будто втоптали в лужу решительным рывком тяжелого сапога. Наверное, я все-таки не совсем был прав… ну и что с того? Эти женщины — вечно с ними возни!
Раздражение немного улеглось, когда впереди показалась опушка леса. В деревне находиться не хотелось, кроме того, один вид местной таверны вызывал страшное желание напиться. Раньше за мною такого не водилось, но в последнее время все чаще хотелось надраться до белых пятен в глазах. Потому от греха подальше я свернул в лесную чащу. Мне предстояло решить сложный вопрос — чью сторону занять в этой безумной игре.
Врут, понятное дело, оба. Но Лахе-ткачиха обещает взяться за ножницы, если я не поспею к весне. Колдун… кстати, надо было хоть ради приличия поинтересоваться его именем, наоборот, предлагает пособить. Вот только какова цена его помощи?
И, пожалуй, самый важный вопрос: кого из них будет легче обмануть, когда я соберу все осколки?
Снег под ногами жалобно скрипнул, и я полетел во тьму.
Зимний вечер спешно опускался на большое село. Женщины то и дело выходили на крыльцо, чтобы загнать домой заигравшуюся ребятню, мужики откладывали свои топоры, собираясь на ужин в теплые хаты; неистово лаяли на вечерних прохожих цепные псы.
Хороми вынула хлеб из печи, опрокинула на стол свежий, пышный каравай. Невольно залюбовалась, засмотрелась.
— Чего задумалась? — засмеялась хозяйка. — Странная ты девка! Вроде и не белоручка, а хлеб впервые печешь. Откуда ж ты такая взялась?
Хороми вынужденно улыбнулась, отвернулась скорее. Не будешь же каждому поперечному про себя объяснять. Она уже трижды пожалела, что не увязалась утром за Яном; конечно, хозяйка очень хорошая женщина, хоть и грубая. Но все-таки с другими наедине, без Яна, ей тяжело. Не просто тяжело — невыносимо, хоть вой.
И что самое нехорошее, Ян никак не торопился возвращаться оттуда, куда его понесло.
Хозяйка молчание истолковала по-своему.
— Вернётся к ночи, не егози ты, не хлопочи, — она с шумом поставила кувшин на стол, вытерла руки о платье. — У него свои думки, чего ж ему. Мужик никак, наше дело женское — ждать да помалкивать…
— К ночи? — растерянно повторила Хороми.
— А то ж, вечер уже, — женщина вздохнула. — Смеркаться начало. Только вот выходила-то недавно, а уж и темень…
Она не дослушала. Кинулась к порогу; опомнилась уже у двери. Наспех накинула плащ, затянула завязки; впопыхах обулась, набросила капюшон.
— Стой, оглашенная! — крикнула вслед хозяйка. — Да стой, кому говорят!..
… Темнело стремительно. Луна взошла, когда Хороми была уже у кромки леса и впереди показалась хорошо утоптанная тропа. И не было надобности спрашивать дорогу — её тянуло вперёд неодолимой силой. Той самой, которая вывела к Яну среди взбаламученной толпы в Крапиве, той самой, которая не давала ей спать спокойно, если его не было рядом.
Благодаря ткачихам она теперь знала, почему, и постепенно начала свыкаться с мыслью, что связана навсегда. Если только Ян…
Что-то заставило её остановиться. Она замерла, вглядываясь в сгущающуюся темноту, ожидая найти подсказку посреди чужого, враждебного леса. Под светом луны легли на тропу чёткие тени застывших деревьев; тишина резала уши. Где-то близко, где-то совсем рядом, чуяло все её существо.
Но где?..
Налетел колючий ветер, пробрался под капюшон, запустил свою ледяную руку к шее. Хороми в отчаянии заслонилась ладонью, огляделась. Еще немного, и вместе с темнотой придет ночной мороз, и долго ей тут не выстоять. Студеный воздух обжигал губы; она прикрыла рукавицей рот, защищаясь от холода.
И увидела. Вбок от основной тропы вел широкий косой след: развороченный, пропаханный сугроб обрывался вправо, далеко вниз. Будто кто-то поскользнулся и упал, или бежал, или… его тащили?
Она поспешила наклониться: внизу темень, ни носа своего, ни башмаков не разглядишь. В глубине обрыва видна только гора наваленного снега. Недолго думая, Хороми присела на корточки, оттолкнулась и покатилась.
Снег взметнулся злобными крошками, брызнул стылыми осколками в лицо, в шею, в слетевший с головы капюшон, как следует насыпал в сапоги. Она врезалась прямо в снежную гору, разваливая её надвое, в что-то твердое и мерзлое. Покрутила головой, отряхиваясь.
Чья-то белая рука неподвижно высунулась из вороха снега; окоченевшие пальцы были плотно сжаты в кулак.
Хороми закричала. Вопль поднялся над черной тишиной леса, спугнул ночную живность, разбудил немедленно застрекотавшую птицу. Потревоженные деревья откликнулись качнувшимися от порыва ветра ветками.
Отчаянно бросилась рыть крупными, резкими рывками. Одна рукавица слетела; пальцы замерзли, обледенели — Хороми не чувствовала, не понимала. Откопать, добраться, скорее, скорее… Сколько же времени прошло? Сколько прошло этого треклятого времени?!
Она месила теплое, дышащее, мягкое тесто. Ставила хлеба в печь, наслаждаясь домашним жаром; любовалась загорелыми боками каравая. А Ян… Ян в эти минуты задыхался, не имея сил выбраться, замерзал, придавленный тяжелой горой снега.
Край воротника. Запрокинутое лицо. Белое, неживое.
— Яааааан!
Она выла. Не помня себя, трясла его, била по мерзлым щекам. Затем кинулась отрывать дальше: одна нога, другая, слева, справа. Расчистила плечи. Он так и лежал неподвижной холодной статуей. Замерзшей навсегда.
Хороми села рядом и бестолково заревела, размазывая несгибающимися пальцами снежные крошки по лицу.
***
Мороз не дал ей долго сидеть. Она встала, размышляя, как вытащить тело. С тоской поглядела наверх: слишком высоко, не хватит сил.
Уйти так, налегке, за подмогой? Нет, невозможно. Слишком велик риск, что до тела доберутся звери, которым в поисках добычи, пусть и мертвой, холод не страшен. Да и пойдут ли местные вытаскивать чужака, которого даже не знают?
Все правильно, все верно, но и повернуться спиной, чтобы начать взбираться на гору, она не могла. Равно что предать, бросить.
Проклятый выбор. Остаться здесь — до утра замерзнешь насмерть. Уйти — равносильно воткнуть кинжал себе в грудь.
Она сжала его скрюченные, сложенные кулаком пальцы. Слезы стекали по щекам, медленными каплями падали на обледеневшую кожу, постепенно обращаясь в тонкие слоистые льдинки. Сквозь боль, сквозь холод и нежелание жить Хороми ощутила слабый укол.
Подняла голову, яростно вытерла слезы. Разглядела в слабом лунном луче что-то блестящее. Перед тем, как упасть с обрыва, Ян зажал в ладони оба осколка.
Зачем?
Она моргнула, соображая.
Надо их вынуть. Как-то вытащить — аккуратно, чтобы не порезать Яну руку. Отчаянно усмехнулась своему безумию — мертвецам ведь все равно, не так ли?
Да нет же, он не мертв. Он не может быть мертв — иначе ей, Хороми, придется умереть вместе с ним.
Осколки не поддавались. Она тянула за пальцы вверх и за основание ладони — вниз, пытаясь разжать их; наконец, образовалась небольшая щель. Хороми вцепилась изо всех сил, наклонилась и выдернула первый осколок зубами, едва не разрезав себе губу.
Второй пошел легче. Она выпрямилась в полный рост, подняла руки с добычей к лунному свету. Зачем Ян, который так трясся над своим сокровищем, вынул его в лесу, среди огромных сугробов, где ничего не стоит потерять маленькую вещицу?
Подумала — и сложила осколки вместе. Отраженная луна засветилась ярче и ярче, поперек крохотного зеркала прошла ровная трещина; четко пополам, разделяя утро и вечер, сегодня и вчера. Хороми задохнулась: руки перестали подчиняться, ее сковал цепной холод.
Там, где было недавно темным-темно, вспыхнул новый, лунный день, безжалостно высвечивая разрытую гору снега и неподвижного Яна, лежавшего в ней, как в белой могиле.
Усилием воли она притянула получившееся зеркало ближе и заглянула в него. Янтарные глаза над большим, выдающимся носом, смотрели на нее беспристрастным взглядом судьи. Если Хороми и хотела что-то сказать, то ей просто не дали этого сделать.
— Дурак, — произнесло отражение доверительным шепотом. — Ну и дурак же, предупреждал ведь… — Взгляд переместился на Хороми, колдун точно очнулся.
— Найди воду, — сказал он ей быстро. — Найди воду, и Ян будет жить.
— Какую воду? — она глядела мутно, непонимающе, будто выброшенная из реальности. — Какую?!
Янтарные глаза отдалились, свет вокруг померк.
— Что мне делать? Где искать? — крикнула она зло. — Говори! Говори же!
— Времени до восхода… иди по тропе…
Свет погас, и Хороми яростно закричала.
***
Тропа была ледяной. Прозрачно ледяной — в этом льду, наверное, можно было увидеть свое отражение. Из-под тропы бил свет — а может, это светился сам призрачный, чистый до невозможности лед.
Красиво. Похоже на прозрачное зеркало…
Хороми потянула меня за руку, я хотел оглянуться, она быстро сказала:
— Не оборачивайся.
— Почему?
— Нельзя. Нам вперед. Только вперед.
Я пошел за ней, медленно, разглядывая искрящуюся под ногами тропу. Хороми буквально тащила меня за собой; я вдруг задумался, почему она раскомандовалась?
— Куда мы идем?
— Туда, — она кивнула на длинный ледяной коридор, потолком которому служили склонившиеся макушки обледеневших деревьев. Тонкие ветви, свисавшие с потолка, ударялись друг о друга с тихим звоном.
Я остановился.
— Зачем это?
Она терпеливо, будто непонятливому ребенку, объяснила:
— Так сказал твой колдун.
Медленно, не веря своим ушам, я переспросил:
— Сказал кто?
Хороми смутилась, отвела глаза.
— Я не знала, что делать. Ты…
Я задохнулся от возмущения.
Ты не сможешь выбраться без посторонней помощи… И Хороми хороша, пошла у него на поводу!
Она смотрела на меня как-то странно, без прежнего огня в глазах. Чувство в её взгляде отдаленно напоминало жалость, но больше походило на страх. Да, это был страх, от которого сквозило стылым ветром.
— Что ты помнишь, Ян?
О чем это она? Я прекрасно помнил сегодняшнее утро. Особенно этого… с янтарно-кошачьими глазами. И помнил свой раздраженный ответ ей на доброе утреннее приветствие — на миг меня уколола совесть. Опушка леса… ах да, я еще размышлял, на чью сторону будет правильнее сейчас встать. И потом странная наледь на тропе — я поскользнулся и сорвался куда-то вниз, будто с обрыва, хотя никакого обрыва и в помине там не было…
А что дальше?
Сознание мое заметалось, как заяц в ловушке. Я действительно не помнил, или не хотел помнить. Кажется, сверху сорвался снег. Потом Хороми — откуда она взялась, когда пришла? Я инстинктивно схватился за грудь, сунул руку за пазуху.
Осколков не было.
— Где они? — Шепот мой вышел слишком зловещим. Она вздрогнула, умоляюще посмотрела.
— Отдай их мне, пожалуйста. — Я уже собой не владел; еще минута, и будет преодолена черта до зверя, у которого отняли добычу. Она прочитала это на моем лице. Поколебавшись, протянула вперед и разжала ладонь.
Я схватил их, сгреб, едва не поцарапав ей руку.
— Зачем ты их забрала?
Она нервно сглотнула:
— Я не знала. Ты держал их в кулаке. Я испугалась. Очень сильно. Правда, Ян.
Проклятье, почему я этого не помню? Было или нет?
Осколки лежали — теперь на моей ладони — двумя ровными треугольниками. Поперек их пересекала ровная тонкая трещинка. Кровь ударила мне в голову раньше, прежде чем я успел что-то подумать.
— Это ты… ты сделала?!
— Нет, — страх в глазах стал осязаемым, обрел наконец свою цель: теперь она боялась меня. — Она, эта трещинка, появилась, когда… когда ты упал.
Мне хотелось развернуться и уйти прочь. Слишком много неприятностей — будто сама судьба выбрала ее для того, чтобы приносить мне плохие вести.
И спасать. Я еще помнил про таверну. И про кладбище.
Она беспомощно обернулась, посмотрела вперед, куда вел длинный ледяной коридор. Протянула руку:
— Идем. У нас мало времени.
— Я никуда не пойду, пока ты мне все не объяснишь, — отчеканил я холодно и зло — так обычно забивают второй гвоздь после неудавшегося первого. — Подробненько. Где и как ты успела поболтать с колдуном, зачем нам куда-то идти, как у тебя оказалось вот это, — легко поднял ладонь с драгоценным содержимым.
Я ожидал бегающих глаз, оправданий, слез, истерик. Она обречённо вздохнула — как человек, уставший нести свое бремя. Посмотрела мне прямо в глаза — и я увидел в них эту бесконечную усталость. И снова страх. За меня.
Молча подал ей руку:
— Идём. Раз так надо…
…Странно, но ноги мои совсем не скользили, несмотря на толстый слой льда. Ветви застывших деревьев хрустально позванивали над головой, я дотронулся до одной такой веточки, и она рассыпалась в моих пальцах мелкими льдинками.
Коридор кончился, выведя нас в небольшое ущелье, окруженное заснеженными горами. Дорога продолжалась вниз, неровно и извилисто, и утыкалась в небольшое белоснежное строение — дом этажа в два величиной, с великолепными льдистыми башенками. По обе стороны от дороги кто-то предусмотрительно возвел тонкие перила.
— Нам туда? — спросил я безо всякого интереса. Больше всего мне сейчас хотелось выяснить всю правду, а для этого требовалось дождаться окончания путешествия.
Хороми вдруг почти выдрала свою руку из моей, прижала ко рту, отогревая дыханием:
— Я больше не могу. Отдохнём немножко, ладно?
Я с удивлением пожал плечами.
***
Ветер выл, врывался под подол плаща, трепал капюшон, пытаясь сорвать его с головы. Обледеневшая тропа лежала напрямую через пустошь: по обе стороны ни одного деревца, ни одного кустика, нигде не спрятаться, не скрыться от пронизывающих порывов.
И впереди все та же безнадежная белая даль, в которой теряется извилистая застывшая дорога.
Обмороженные пальцы не хотели слушаться; Хороми не стала тратить время на то, чтобы отыскать потерянную рукавицу. Прятала ладонь вглубь капюшона, грела дыханием. И с остервенением, с ненавистью к своим слабым тонким рукам, тащила за собой тяжелое неподвижное тело.
Ледяная тропа легла дальше вниз от обрыва сразу после того, как погас лунный свет. Иногда она оборачивалась, чтобы посмотреть на Яна и тихо радовалась, что не видит его лица в темноте — это означало, что до восхода солнца ещё далеко. И у неё, у них ещё есть крошечный шанс.
Она выпустила плащ Яна из рук. Стянула единственную рукавицу, прижала пальцы ко рту, стараясь не заплакать от боли. Промокшие от набившегося внутрь снега сапоги встали колом: Хороми казалось, что ноги её тоже превратились в две ледяные колотушки. Больше всего ей сейчас хотелось лечь, сжаться в комок и уснуть, чтобы больше никогда не проснуться.
Плакать она не могла. Непозволительная роскошь в такой мороз. Дорога может оказаться слишком длинной.
Хороми вздохнула, отняла пальцы от рта. Натянула рукавицу, вцепилась в край Яновой одежды и медленно потащила его за собой.
***
Что-то меня беспокоило. Оно осталось далеко позади, но давило изнутри, сеяло тень смутной тревоги. Я несколько раз оглянулся назад и ничего, кроме замерзшего леса, не увидел.
Поглядел под ноги: все тот же чистый лёд. И тонкие резные перила — тоже из него. Не удивлюсь, если и дом будет сложен из ледяных кирпичей.
Разве так бывает?..
— Хороми!
Она обернулась, осунувшаяся, уставшая.
— Хороми… Мы в межвременье?
Она знала о моем первом разговоре с колдуном, потому ничуть не удивилась. Покачала головой, усмехнулась краешком рта:
— Я не знаю. Может быть. Во всяком случае, на то село, где мы остановились, эти места точно не похожи.
— Это он тебя сюда отправил?
Помедлив, она ответила:
— Да. И мы должны идти.
И добавила, будто извиняясь:
— Холодно. Давай поторопимся, а?
Холодно? Странно. Я совсем этого не чувствую. Ни царящего вокруг мороза, ни собственного тепла, ни замерзших пальцев Хороми.
Конечно, это можно было легко объяснить тем, что мы в чужом мире и времени. Да только я хорошо помнил, как врезалось в мой нос в Крапиве чужое колено. И Хороми. Она-то ведь мёрзнет, и ещё как.
Почему?
Мысль оказалась настолько неприятной, что я вздрогнул.
— Хороми?
— Что? — она с беспокойством обернулась. — Пожалуйста, Ян, только не сейчас!
— Я… умер?
Длинная пауза. Она не знала, что ответить. Я вдруг заметил, что лицо её резко осунулось, стало серым и почти утратило свою прежнюю привлекательность. И глаза тоже стали блекло-серыми, как слякотный дождь. Вся вытянулась, будто струна, больной нерв — только дотронься, и лопнет.
Я понял свою ошибку раньше, чем Хороми открыла рот.
— Извини, — сказал, как ни в чем ни бывало, будто случайно наступил на ногу, а не спрашивал только что о собственной смерти. — Идём. Ты права, надо спешить.
Проклятый колдун. Уел все-таки. Выходит, теперь, если удастся выбраться отсюда, я буду его должником. Невесело усмехнулся своим мыслям: не о том надо думать на пороге ухода.
А может, плюнуть на все. Ну помру, и что? Какая мне разница будет, что там случится с ткачихами, с тем миром? Я ведь останусь здесь.
Я оглянулся по сторонам. М-да, такой себе мирок. Сплошной лёд и холод. Даже поговорить не с кем.
Хороми вдруг остановилась. Я легонько тронул её за плечо.
— Что стряслось?
— Я не могу, — сказала она глухо, не оборачиваясь. — Я больше не могу. Устала.
***
Ей хотелось зареветь в голос. Она кусала смерзшиеся в корку от холода губы, уже почти не чувствуя боли. Тянула тело вперёд, поминутно меняя руки. Пальцы превратились в два обмороженных крюка — Хороми цеплялась ими за одежду Яна и волокла, волокла, волокла его по толстому льду.
Все. Она больше не может. Рассвет уже близко, так близко, что можно разглядеть в подступающих сумерках посиневшую, как у мертвеца, кожу. Ледяная дорога, по которой, казалось, можно мчаться, как с горки, упрямо мешала их продвижению — будто это был не ровный лёд, а лесная тропа, с кустами, шипами и сучьями на каждом шагу. И впереди ничего нет. Куда идти, где искать воду — посреди стылой зимы, посреди завывающей вьюги?
Почему, почему она такая слабая?!
***
Я стоял и смотрел на медленно восходящее солнце. Точнее, самого светила ещё не было: над ущельем вставал бледный зимний шар. Конечно, откуда в таком месте вообще может быть солнце.
Хороми стояла в двух шагах от меня и дрожала. Каким-то неподвластным чутьем я понял, что она замерзла.
— Я могу тебя понести, — предложил вслух, несколько сомневаясь в сказанном.
Хороми всхлипнула, чудом сдержалась.
— Не можешь, — глухо ответила она. — Посмотри сам.
И, не поворачиваясь, махнула рукой, указывая куда-то мне под ноги.
Я глянул и обомлел.
Ног, собственно, не было. Они истончились, стали прозрачными, почти как стекло. Как и руки.
Моё тело таяло на глазах.
— А как же я шёл до сих пор?
— Ты не шёл, — она всхлипнула. — Это я тебя вела. Прости меня. Я правда больше не могу. Совсем.
Я помотал головой, прикидывая.
— Я так и знал, что ты меня когда-нибудь подставишь.
Она даже не шевельнулась в ответ на несправедливый упрёк. Не вскинула зло лицо, собираясь сразиться в споре, не хлестнула словом-пощечиной. Просто стояла, тоскливо замерев и глядя в сторону восхода.
Плохо дело. Так плохо, что и представить себе нельзя. Мне вдруг расхотелось умирать. Я переставлял в голове бессчетное количество вариантов, и не мог подобрать ни одной подходящей фразы. Что же, мы так и подохнем в этой проклятой ледяной долине? Ладно я, а Хороми-то за что?!
Ну, колдунишка. Погоди, я ещё вернусь. Исключительно для того, чтобы все-таки набить тебе мерзкую рожу. Чтобы в ближайшее время ты и в голову взять не мог высовывать свою отвратительную харю в чужие зеркала.
Это пришло само собой, как только я перестал думать. Так солнечный свет рвёт, разрывает на два серых паутинных полотнища тёмную безлунную ночь.
— Хороми, — попросил я мягко. — Посмотри на меня, пожалуйста.
Она отняла ладони от лица и наконец обернулась. Такой беспросветной тоски я не видел никогда в жизни. Только чувствовал — после смерти Колотушки.
— Хороми. Я люблю тебя.
Я не хотел никого обманывать, тем более её. Поэтому в ту секунду, когда слова разделили звенящий от холода воздух, я искренне в них поверил. Так искренне, как только мог.
Она помедлила ещё немного. И протянула мне руку, хватаясь за прозрачные, почти истлевшие пальцы.
Я успел заметить крошечную искру, на мгновение вспыхнувшую в её взгляде.
***
Чем дольше Хороми смотрела на неподвижно лежащее тело, тем сильнее ей хотелось орать — во всю глотку, до хрипоты, до содранных связок. Черная несправедливость. Они загнаны в ловушку, из которой нет выхода.
Как же глупо все кончилось.
— Прости меня, — пробормотала она. — Прости, Ян.
Небо стремительно светлело. Она безнадежно поглядела на поднимающиеся рассветные облака, судорожно вздохнула. Не дойти. Никак не дойти.
Посмотрела назад и ойкнула.
Все пространство позади, которое она успела пройти, пожирала черная пустота. Черное ледяное пламя методично уничтожало, слизывало сотней языков дорогу; тропа исчезала в никуда.
Времени стоять, открыв рот, не было. В безнадежном отчаянии она схватилась за плащ Яна, потянула его на себя. Тело неожиданно легко поддалось, ноги скользнули по льду, Хороми едва не упала.
Тогда она присела на корточки, взялась за бездвижные, холодные плечи и попыталась оттолкнуться. Дорога вздрогнула, как живая, шевельнулась и выпустила их из своего плена.
***
Мы стояли перед сверкающей льдом дверью, рука Хороми подрагивала в моей руке. Я так и не понял, как это произошло. Не успевшее взойти солнце окончательно скрылось из вида; все вокруг погрузилось в утренний полумрак.
Дверь распахнулась сама: никто из нас не шевельнул и пальцем. Я украдкой глянул на спутницу: плечи ее нервно подрагивали, но она сделала первый шаг.
Я вошел следом.
Толстая ледяная корка под ногами здесь обернулась тонким льдистым полом. Мне вдруг захотелось остаться по эту сторону, вернуться назад, захлопнуть дверь и больше никогда не открывать её. Я лихорадочно пожевал губы: нет, надо идти вперед. Выход может быть только там.
Следующий мой шаг был шагом во тьму.
***
Они с неподвижным замерзшим Яном скатились с холма, — оказалось, это был холм, — вниз, на ровную гладкую поверхность. Где-то далеко впереди обозначилось темное пятно. Сколько Хороми не всматривалась, никак не могла понять, что это такое. Но слабая надежда уже зажглась, вспыхнула в ее груди. В любом случае, хоть какой-то ориентир.
Она поднялась, отбросив предательскую слабость в ногах, схватила Яна за полы плаща. Здесь путь был глаже, ровнее, по нему, должно, легче идти.
Лед треснул слишком неожиданно для нее, успевшей поверить в хороший конец. Длинная трещина некрасиво зазмеилась, вскрывая глубины озера, как острый хирургический нож загноившуюся рану.
Она не успела даже вскрикнуть, как студеная вода утянула ее в черную бездну и щедро залила рот и легкие.
«Не дошла».
Это было все, о чем она смогла подумать.
***
— Доброе утро, — сказала Хороми осипшим, хриплым голосом. Перед глазами стояло ледяное озеро; темная колючая вода, казалось, до сих пор давила на грудь. Её затрясло от пережитого холода.
Ян был рядом. Он молчал и глядел на нее с безумной и одновременно загадочной улыбкой. Где-то по ту сторону печи уже суетилась хозяйка, пахло горячим, печеным, домашним.
— Ты чего? — шепотом спросила она.
Он также молча протянул ей ладонь.
На ладони лежало три ровных, без единой трещинки, аккуратных осколка.
Следующая глава