Забыв о больных ребрах, я вскочил на помост, оттолкнул Хороми от петли; споткнувшись, она налетела на тощего судьишку, чуть не сбив его с ног. Человечек в черном взвизгнул и попытался перейти в наступление, но запутался в собственной мантии и упал.
— Она невиновна! — закричал я, надрывая голос, и толпа внизу ахнула в ужасе перед моей глупостью. — Она не знала, что делает!
Внизу поднялся гомон, людское море взволновалось не на шутку, обступило, обволокло помост со всех сторон плотным капканом. Что я творю?! Спасаю нас или обрекаю на погибель? Что, если чуда не случится?..
Петля качнулась на ветру. Я снова глянул вниз: сквозь плотную толпу уже пробиралась стража, бранясь и раздавая на ходу тумаки. На мгновение мелькнуло бледное лицо близкой к обмороку герцогини, появился и пропал ярко-синий камзол толстячка. Оглядываться назад не было времени.
… первый день весны уже на носу, и, если мы не разыщем к сроку осколки, все равно лежать нам всем под холодной землёй. Если будет ещё кому закопать.
Жесткая веревка покойно легла на кожу, против воли я зажмурился. Уверенность моя пошатнулась. Если окажется, что все надуманное мной не имеет под собой никакой, самой завалященькой основы… как много, много этих если!
Не открывая глаз, неизвестно зачем задержав дыхание, я сделал последний шаг.
И услышал хруст своей собственной шеи.
***
— Эй, вы! — громкий голос прозвучал в унисон с грохотом тяжелой кастрюли. — Вставайте, бездельники! Скоро прибудут гости, а вы дрыхнете, рожи бессовестные!
Я сел, задыхаясь, мысленно еще слыша отвратительный звук; меня трясло, колотило, как в безумной лихорадке.
Что это?.. Дурной сон?..
Хороми спешно влезла в рукава платья, первой выскользнула наружу. Я с трудом поднялся, двигаясь, как колесо на заржавевшей тележной оси: скрипу много, толку мало.
— Без тебя никак, дорогая! Отправляйся немедленно на кухню да приготовь зелени! Потом сразу принимайся за цыплят; пирог должен поспеть к обеду, не позже!
…Я смотрел, как Хороми привстала на цыпочки и что-то умоляюще зашептала, наклонясь к самому уху кухарки. Смотрел, как Эйты слушала вначале недовольно, потом оценивающе. А потом меня будто обожгло; я поднял руки к горящей шее, нащупывая невидимую полосу.
Сегодня моя голова соображала слишком медленно.
— Поглядим, поглядим! А ты ступай, ступай же! Время не ждёт!
Хороми украдкой подмигнула мне, взялась за края подола; я поймал ее за руку, извиняюще обернулся к Эйты.
— Простите… Можно… мне ненадолго?
Она прищелкнула языком, покачала головой. Потом смилостивилась:
— Но чтоб недолго! Недолго, а то пирог не поспеет!
Хороми в отчаянии воззрилась на меня, яростно зашептала:
— Ты что, Ян? Я ведь уже поговорила с ней! Все хорошо, осталось только…
— Быстрее, — я потащил её за собой. — Нам нужно уходить отсюда.
— Куда? Да куда ты меня тащишь?!
Я остановился, перевёл дух. Она увидела наконец, глаза её округлились:
— Что это? — дотронулась до шеи, меня будто обожгло, я непроизвольно дернулся. — Ян, что это?! Ты… ты…
— Ты не помнишь?
Глупый вышел вопрос. Конечно, она не помнит. Она не помнила в Крапиве, не знала в деревне, ничего не заметила у зеркала в храме. И даже то утро, с озером, было у неё совсем другим. Может, и вспомнит что… нет, ей лучше вообще ничего не знать о сегодняшнем дне.
— Потом объясню. Сейчас мы идём в конюшни. Забираем лошадей и уезжаем.
Она вытаращилась на меня, отступила назад:
— Ты в своём уме? Мы же все решили!
Да, да. Как же, помним-с!
—… мы не можем сейчас уехать! Прошло уже три дня, и сколько ещё осталось? У нас больше не будет времени заполучить осколок, не будет подходящего случая!
Странно, что я совершенно забыл про осколки.
Рука моя сама собой полезла за небольшим свертком, я бережно вынул его, развернул тряпицу. И разом забыл и все слова, и свое стремление немедленно увезти Хороми подальше отсюда, от ещё не случившегося дня.
Он лежал сверху. Опасно острый, почти того же размера, что и остальные, только форма слегка изогнутая, что-то между кривым треугольником и ровным полумесяцем.
— Объясни, — неожиданно звеняще произнесла Хороми. — Как это понимать, а?
— Если бы я только сам знал, — я задумчиво разглядывал стекло: ровное напыление серебряного цвета сзади. А ведь серебро-то мы ещё не пробовали добавлять в таком количестве. Мотт всегда говорил, что зеркала ценны сами по себе, чтобы на них ещё и тратиться…
Мысль эта проскочила в голове и пропала, и тут же сменилась другой. С четверть часа назад я сыграл в весьма неприятную игру, выбрав ставкой собственную жизнь. Но вера моя была в другое: вор-зеркальщик Ян слишком ценен для желтоглазого и Лахе, чтобы они могли позволить мне просто так умереть. Я уже понял, что каждый раз мы с Хороми, перед тем, как отыскать осколок, оказывались на грани очередного обмана, и что, вероятно, колдун здесь выступал главным постановщиком. Не зря же он так спокойно глядел, как я ухожу на дно ледяного озера — он просто знал, что в любое мгновение может выдернуть меня, куда нужно.
Пока не настал первый день весны, я был практически бессмертен.
Но пятый осколок сбивал с толку. Значит ли это, что осколки появляются, когда моя жизнь на волосок от ножниц Лахе?.. Мы уже думали об этом, и я все сильнее чувствовал, что нащупал верное направление, но пока не видел самой дороги.
Нет, смерть здесь ни при чём; совсем недавно я был уверен, что дело в мести, но месть не свершилась. И опять что-то неясное шевельнулось в глубине души — мол, да, правильно, правильно ты идёшь.
— Объясняй! — звонко крикнула она мне в самое ухо. — Объясняй сейчас же! —
— У нас есть пятый осколок. И нам немедленно следует убраться с земель герцогини, пока не случилось кое-что.
— Кое-что?
— Кое-что, — мой голос был тверд, как никогда. — Очень плохое и страшное. Нам угрожает опасность.
Пожалуй, если бы Хороми сказали, что опасность угрожает ей, она бы и с места не сдвинулась. А так все прошло более чем удачно: она недоверчиво посмотрела на меня, тяжело вздохнула и сказала:
— Ты ведь расскажешь мне потом?
— Потом, — уклончиво ответил я, и вдруг вспомнил со всей ясностью, как она стояла, полумертвая, неподвижная перед покачивающейся петлёй, и порывисто обнял её. Хороми удивлённо пискнула; я вдохнул запах родных волос и сказал:
— Всё будет хорошо. А сейчас надо ехать.
***
С мальчишкой-конюхом мы справились на удивление легко, наболтав ему с три короба. История о том, что герцогиня решила передарить лошадей знатным гостям, ввергла его в недоумение, и он так и остался стоять столбом, хлопая глазами, пока мы седлали животных.
Выехали сразу, не задерживаясь ни на минуту. Мне не хотелось оставаться здесь дольше, чем-то было нужно для дела.
К тому же медленно, но неотвратимо на нас надвигалась весна. До первого дня настоящей оттепели оставалось около недели. Или чуть меньше?..
***
Конечно, она помнила.
Туман, стоявший перед глазами в каменной тюрьме, тычки герцогской прислуги, бравурный марш, выстукиваемый сапогами пришедшей за ней стражи. Запах сухой плесени, и слабый блеск факела — слишком далеко, чтобы дотянуться. Длинная, почти бесконечная ночь, и утро, которое наступило слишком быстро.
И ледяной ушат ужаса, когда Ян надел себе на шею петлю.
Да, она струсила. А кто бы не струсил? Пришлось бы признаваться в том, что пыталась обойти его стороной, во встрече с графом, в тяжёлом, припечатавшем её поцелуе. Почему-то последнее казалось страшнее всего — будто и не для дела старалась, а выдумала предлог для измены…
Рассказать это все Яну? Как она стояла в жгущем, в выжигающем всякий стыд свете почти нагая, в разорванном на груди платье. Как над самым ухом кричала ревнивая графиня, желая выцарапать мнимой любовнице глаза, как хозяйка замка швырнула ей жесткое: прикройся. И как невыносимо было под прицелом любопытных ждущих повода глаз…
…лучше ещё раз взойти на помост с виселицей.
И потому она выказала и удивление, и гнев, и недовольство, и отчаяние — благо, что последнее уж точно не приходилось играть. Кажется, он поверил, да и с чего бы не верить? И, видимо, вспомнив что-то, крепко обнял её — отчего Хороми почувствовала нехороший укол совести.
Я расскажу ему, убеждала она сама себя, только позже. Потом, когда это все закончится, обязательно расскажу. В конце концов, то, что я промолчала тогда там, у зеркала, вышло Яну только на пользу.
***
Дорога оказалась короче, чем я думал.
Мы прибыли в город через три дня, одно утро и один полдень. Въехали в него, словно несостоявшиеся победители, заплатив на входе несколько медных монет. Нашли подходящую ближайшую гостиницу, из новых — я такой точно не помнил, заняли маленькую холодную комнатушку.
— Как бы мне хотелось свой дом, — вдруг сказала Хороми, плотно закрывая ставни и избавляя нас тем самым от сквозняка.— Чтобы тёплый очаг, чтобы сидеть вечерами перед огнём. — Она зажгла толстую свечу, и жир по каплям начал собираться в выемке фитиля. — Никуда не ездить, не торопиться… не бросаться из стороны в сторону.
Я вспомнил пожар, из которого мы чудом выбрались, и хотел было уже пошутить, но вовремя одернул себя. Девчонка выдохлась, это очевидно, и мои шутки будут ни к месту. Несмотря на небольшую разницу в год-другой, мне казалось, что я намного старше Хороми, и что ответственность за дух нашего маленького отряда тоже должна быть на мне. Впрочем, сама Хороми слишком часто способствовала укреплению такого мнения.
… А чего бы хотел я, собственно? Дома у меня никогда не было и мне неизвестно, что такое свой очаг. Даже родной город, в который пришлось вернуться спустя столько лет, казался теперь совершенно чужим. Возможно ещё и потому, что я нынче не маленький уличный вор.
— А мне бы хотелось уехать отсюда, — сказал я от чистого сердца. — И никогда сюда не возвращаться.
Она посмотрела с таким пониманием, что мне сделалось не по себе.
— Если все будет хорошо… ну, если мы найдём последний осколок, как ты думаешь, они отпустят нас?
Не люблю я такие вопросы. Особенно когда они без того занимают значительную часть мыслей.
— Лахе — возможно. Она сочтёт наши жизни наградой для нас. Колдун — не знаю. Не знаю, что у него на уме. Развлечься он любит, не без этого.
Повисло неловкое молчание. Мог бы и соврать для пользы дела.
— Мне тоже так кажется, — вдруг уныло согласилась Хороми. — Получается, что все зря?
— Не думаю, — ответил я после короткого колебания. — Лахе может за нас заступиться, в конце концов, мы, можно сказать, её добыча. Но смысл об этом говорить, если шестой осколок еще не найден?
— Ты так и не рассказал про пятый, — напомнила она. Я встал, подошел к ней сзади, обнял:
— А надо ли?
— Тебе виднее, — ответила почти шепотом. — Неужто все так плохо?
— Ну хорошего там точно было мало, — я разомкнул кольцо рук. — Думаю, теперь все, что произошло, уже неважно. Мы здесь, и у нас пять осколков — чего больше? Чего ты хочешь? Правды? Правда иногда бывает невыносимой.
Мне показалось, или она вздохнула с облегчением?..
***
Утром мы навестили город.
Главную площадь, как выяснилось, давно перестроили. Я смутно помнил, что здесь был какой-то небольшой памятник; теперь вместо него стоял фонтанчик. Без воды, конечно же; для радужных переливов еще слишком холодно, еще нет первых луж и проталин. Вокруг прилично разросся рынок. Я недосчитался здания ратуши; оказалось, что ратуша горела и её перенесли в другое место. Переулки неуловимым образом поменяли свой облик, где-то расширившись, а где-то сойдясь до тупика. Что оставалось неизменным, так это кучи мерзлого мусора. С приходом весны сюда слетятся все помойные мухи, но горожан, похоже, это не особо смущает.
Мы попытались пройти хоть одной известной мне дорогой. Бесполезно; где путь перегораживала новая лавка цирюльника, где очередная лачуга, а где опорная стена. Все было отрезано, перекроено и перешито. Город стал чужим и неприятным. Чердак, где я, помнится, прятался, украв очередную булку, расширили и подняли, и на его дверце теперь висел огромный замок, точно такой же, как и на хлебных амбарах в самом конце застройки.
На окраине было чуть свободнее, просторнее. Здесь мало кто селился, опасаясь половодья; чем ближе была река, тем дальше расступались дома. Меньше было и мусора, больше ольховника с его мелкими черными шишечками, красно-коричневой вербы, да и дышалось привольнее. Река лежала дальше, неподвижная, скованная льдом.
— Куда мы идем? — спросила Хороми, ежась от утренней прохлады. Я задумчиво сломал веточку ольхи, перетер шишку пальцами:
— Если пройти вдоль берега дальше и подняться снова к городу, можно выйти к ночлежке для нищих. А оттуда рукой подать до нашего с Колотушкой убежища.
— Ты же говорил, что туда ведет лаз под землей? — удивилась она.
Я нетерпеливо отмахнулся:
— Видишь ли, город знатно перестроили за то время, пока меня здесь не было. Нет уверенности, что лаз выведет куда нужно, если его вообще не засыпало. Да и шел он не к убежищу, а к соседним домам. Проще дойти пешком.
— А если и убежища уже нет? — испугалась Хороми. — Что мы будем делать?
— Искать Ростовщика. У меня мало надежды, что мы вообще разыщем осколок в нашей каморке. Я думаю, Ростовщик забрал его еще тогда, вместе с кольцом.
— Не проще ли сразу отправиться к нему?
— Не проще, поверь мне. Ростовщик… он… — я поморщился, — в общем, под ним добрая половина города. Ему должны все, от нищих до богатеев.
— Ты же сам сказал, что все изменилось, — Хороми натянула на лоб теплый платок, сменивший зимнюю шапочку. — Может, он давно уже умер? Или его прикончили должники?
— Может быть. — Я наломал целый букет веток и теперь потихоньку обрывал лишние побеги внизу. — Но поверь мне, тогда на его месте будет новый Ростовщик. Это такая должность, которая никогда не будет пустой. И осколок, который был у Колотушки, не мог исчезнуть просто так. В глазах людей это целое состояние. До сих пор не знаю, почему Колотушка не продал его. В те времена я был глупым, и для меня такая стекляшка не стоила ничего. Но Колотушка-то не мог не понимать, что за эту вещь ему бы не то что дом отдали — пол-дворца, не меньше.
Мы почти дошли до холма. Высоко наверху уже виднелась серая крыша вытянутого, длинного низкого дома. Если идти вправо, а потом спуститься на другую сторону холма, то выйдешь как раз в основную часть города — туда, где в маленьком заброшенном подвале я прожил около десяти лет. Колотушка подобрал меня совсем мелким, в возрасте трех-четырех годков, прямо на пороге ночлежки. Никто не знал моих родителей, и откуда я взялся, и кто привел мальчишку к нищим и оставил его сидеть на улице в ожидании счастливого или еще какого часа.
— Как же мы заберем осколок? — Хороми запыхалась: подъем был довольно крутой, зато именно эти холмы надежно защищали город весной от бунтующей реки. — Если этот твой Ростовщик такой важный?
Я невесело усмехнулся:
— Каждый раз, когда я начинаю строить планы на будущее, вмешивается наш желтоглазый друг, или Лахе, или просто все идет наперекосяк. Так что мне стоит поостеречься что-то говорить.
Хороми ничего не ответила: дорога уже отнимала все силы. Мы дошли до ближайшего валуна, счистили с него маленькие сугробы и присели, чтобы передохнуть. Снег под ногами слежался, по бокам от тропы местами подтаял; по свежим следам было видно, что на холм поднимаются часто.
— Кто здесь ходит?
— Кто его знает, — пожал я плечами. — Водоносы. Может, местные мальчишки бегают. Да мало ли кто? Нищая братия, опять же, если кого ищут, то лучше укрытия, чем здесь не найти. — Я махнул рукой вдаль. — Вон, видишь, покосившиеся старые домики? Там с радостью за монетку дадут приют кому хочешь. И попробуй найди.
— А это что? — Хороми ткнула пальцем вдаль.
— Где?
— На той стороне, видишь? Длинный шпиль?
— Не знаю, — я нахмурился, припоминая. Вроде в городе была церковь, но ближе к ратуше, точнее, к тому месту, где раньше стояла ратуша. Точно была: как-то раз в ней нашлось для меня отличное укрытие, прямо во время службы. Но новая? И чем-то очень знакомая, я никак не мог сообразить, где видел нечто похожее.
— Как Храм Плетения, — сказала Хороми, и я поперхнулся слюной. — Там был такой же, я помню.
Я с минуту поизучал шпиль, потом ответил:
— Необязательно. Просто немного похож. Да и откуда ему здесь взяться? Мы с тех пор уже столько прошагали и проехали. И потом — сама подумай, мы не слышали колоколов ни вчера вечером, ни сегодня утром.
— Верно, — протянула она, не сводя глаз с необычного строения. — Но все равно…
— Нам идти в ту сторону, — невежливо перебил я. — Спустимся да поглядим, что там за чудо.
Спуск прошел в полном молчании: Хороми жадно разглядывала приближающийся шпиль; я думал о своем. Что, если колдун уже вмешался в события? Проклятье, мне страшно не нравилось ощущать себя куклой на веревочках, которую в любой момент можно вышвырнуть в одну из городских мусорных куч.
Тропа с холма свернула и расширилась, переходя в старую разбитую мостовую, шпиль очутился по левую руку и наполовину нырнул за высокие крыши. Я отвлекся буквально на мгновение, на один поворот, а когда обернулся, его уже не было.
— Где он?
— Кто?
— Шпиль, пес его раздери!
Хороми покрутила головой, потом довольно уверенно кивнула на дома:
— Наверное, мы ушли дальше, в другую сторону, и его не видно.
— Он только что был здесь!
Теперь уже она озадаченно остановилась:
— Я смотрела за ним, когда мы спускались вниз. Но потом…
— Возвращаемся, — я схватил ее за руку. — Быстрее!
Мы побежали обратно, спотыкаясь о ямы и разбитые булыжники; вылетели из-за поворота и почти одновременно остановились: остроконечный шпиль сверкал нам в глаза, поднимаясь над серебряной крышей.
— Идем туда, — я говорил прерывисто, дыхание мое сбилось от короткого, но быстрого бега. — Надо посмотреть, что там такое.
Она согласно кивнула. Пока не разберемся с этой штуковиной, нечего даже думать идти искать Ростовщика.
***
Храм оказался маленькой копией храма Плетения. Вместо трех башенок-глав — одна, с удлиненным шпилем, вокруг прилепилось несколько пристроек. Крошечная колокольня с единственным, но довольно крупным колоколом. Мы нерешительно переглянулись.
— Сейчас начало дня, — неуверенно сказала Хороми. — Наверное, мы сможем туда войти?
— Попробовать нужно, — теперь мне все это не нравилось еще больше, чем раньше. Треклятый колдун уже успел наложить лапы на мой город; несмотря на все произошедшие перемены, это все равно был мой город. И теперь в моем городе властвует желтоглазый ублюдок. — Посмотрим, какие сюрпризы приготовил нам колдунишка.
…Внутри было просторно и темно; служба давно закончилась, в притворе нас удивленно встретил старый монах, поспешивший на дверной стук.
— Чего изволите, дети мои? — тихо прошелестел он и закашлялся; мы из приличия выждали, пока он закончит.
— Мы приезжие, в городе недавно, — начал я издалека. — Отродясь такого храма не видывали, просто чудо! Скажите, чей он?
— Вы хотели спросить, кому мы молимся? — монах вопросительно поднял бровь. — У нас нет богов; мы служим Плетению, которое предопределяет все в этом бренном мире. На каждую нить найдется своя жизнь, на каждый узор — свое судьбоносное свершение… — Он снова закашлялся.
По крайней мере, то, что он говорил, полностью подтверждало слова Лахе. Колдун действительно был ткачом, коль уж его храмы служат Плетению — так же, как Пряха прялке, а Лахе своим ножницам.
— А давно ли построен храм?
Умница, Хороми! Я едва не забыл про самое главное.
— Года три уж как стоит, — монах переступил с ноги на ногу. — Прихожан у нас, правда, немного; народу привычнее старая вера, но мы не отчаиваемся. Те немногие, которые заглядывают сюда, находят то, что ищут.
Очень интересно… А как на это смотрит королевская церковь? Или слуги Плетения на себя обет невидимости наложили?
Я прикинул: три года — это совсем недавно, в ту пору я еще обретался у Мотта. Значит, храм настоящий. Вот если бы монах сказал, что Плетение пришло в город, когда мне было лет эдак семь-восемь, было бы что заподозрить.
— Вот и вы, — продолжил он, — тоже ведь не просто так зашли, а по велению голоса сердца. Расскажите, что ищите, и быть может, мы сумеем помочь вам.
Ну уж дудки, сами как-нибудь справимся.
— Нас привел к вам страшнейший человеческий порок — любопытство, — ответствовал я, раскланиваясь. — Может, как-нибудь в другой раз.
Монах пожал плечами:
— Повернуть свою душу в верную сторону никогда не поздно. Плетение всегда готово принять своих детей. Рад был встрече.
Он проводил нас, не выказывая ни радости, ни огорчения; когда тяжелая дверь захлопнулась, я спросил у Хороми:
— Что скажешь?
— Храм как храм, — она заправила выбившиеся волосы под платок. — Ничего необычного… хотя странно, что ими до сих пор не занялась местная церковь.
— Может, они платят им мзду, — не согласился я. — Или им выгодно по какой-то причине иметь под боком эдаких всемогущих кудесников. Но это пока не дошло до верхов; если кто-то из королевской свиты прознает, сложно сказать, что случится.
— И много ли таких храмов уже построено, интересно? — Хороми обернулась на широкое резное крыльцо.
— Хороший вопрос, — я в очередной раз поразился ее уму. — Ты думаешь, что наш желтоглазый друг собирает войско?
— Почему нет? — Хороми взяла меня за руку. — Пожалуй, нам пора, время не ждет… — Мы зашагали по мостовой: здесь она, к счастью, была намного приличнее. — Зачем-то ведь нужно ему зеркало. Почему бы не добавить к волшебной вещице войско всесильных монахов?
Я вздохнул.
— Нам все равно придется выбирать, кому отдавать осколки. Одного обмануть еще можно, двух — никогда.
— Ты уверен? — она смотрела вперед, чуть прищурившись, едва заметно поднимая плечи от холода. Погода резко сменила милость на гнев, и восходящее солнце скрылось за бледными тучами; если ничего не изменится, к вечеру будет снег. — Уверен, что это нам выбирать?
— Лахе вряд ли сможет противостоять ему. Она не в состоянии выйти из деревни. — Я тут же вспомнил недавние сны с участием ткачихи, и на миг засомневался. — Колдун первым доберется до нас, как только мы соберем все осколки.
— Нет, — остановилась Хороми посередине улицы. Редкие прохожие оглянулись на слишком громкий голос; я прижал палец к губам, и она понизила тон. — Ты забыл про раму — ты же сам говорил, что без рамы зеркала не будет.
Я сгреб ее в охапку и расцеловал; она засмеялась от удовольствия.
— Что бы я без тебя делал! Конечно, зеркала не собрать без рамы…
—… и Лахе, — вдруг закончила она, округлив глаза. — Ты понимаешь?! Вот зачем ты нужен ему, Ян! Он бы и без тебя нашел все осколки, дело не в этом — ты должен привезти их ткачихе, чтобы та сама собрала зеркало в раму! И тогда он явится за ним.
Я оторопело смотрел на нее, не понимая, за что, мне, собственно, так повезло.
***
Штукатурку накладывали явно неумело, в несколько неровных слоев, отчего она местами щедро осыпалась, и теперь стена выглядела как поле достойной битвы. Верхние ставни затронул пожар; в одной из комнат полностью выгорело нутро. Очевидно, огонь погасили быстро, иначе как еще объяснить то, что оставшаяся часть дома выглядела целой?
Да, это был тот самый дом, в подвале которого ютились мы с Колотушкой. Но теперь он опустел; жильцы покинули его не позже прошлого лета, второпях, скорее всего, боясь дурных примет: известно, что пожары любят возвращаться. Двери, открытые нараспашку, кто-то подпер старым стулом без передней ножки, чья-то дырявая рубаха белым флагом свесилась из окна второго этажа. Я огляделся по сторонам, как истинный хозяин, вернувшийся издалека, и внезапно почувствовал, как защипало глаза. Кажется, я лгал самому себе, говоря, что у меня никогда не было дома.
Мы вошли внутрь. Давно не меняная солома на полу хорошенько сопрела, и запах сырости и гнили шибанул в нос. Вход в подвал был снаружи, но мне хотелось побывать там, куда маленькому нищему всегда был заказан путь. Впрочем, ничего удивительного здесь не обнаружилось: все та же разруха, все те же следы поспешного отъезда.
— Ты здесь жил? — Хороми осторожно переступила через разбитую чашку.
— Нет, — я осмотрелся в последний раз. — Идём. Нам туда.
Я вздохнул с облегчением, обнаружив низенькую дверцу плотно притворенной. Слава небу, что покидавшие дом жильцы, да и просто обитатели местных улиц за столько лет не разгромили моё прежнее жилье.
Деревянные ступени противно заныли под нашими ногами; я шел осторожно, на ощупь: любая деревяшка запросто могла сгнить за столь длинный срок и подвести в самый неподходящий момент. Хороми спускалась следом и, надо сказать, значительно тише меня. Наконец показался конец лестницы; я чуть не ударился с непривычки — в последний раз мой рост не доставал до притолоки пары согнутых пальцев.
Войдя в каморку, я с удовольствием распрямился.
И едва не заорал. Завалившись на бок у самой стены, на толстой охапке сена мертвецким сном спал человек. Он храпел так, что, будь окошко чуть ниже, тонкая ткань в нем трепыхалась бы испуганной бабочкой. А ещё от спавшего знатно разило: он явно употребил не одну кружку дешёвого вина.
Хороми ойкнула и вцепилась в моё плечо.
— Кто это? — горячим шёпотом спросила она под самое ухо.
Я не знал. Черт возьми, почему я вообще решил, что такое удобное место будет пустовать? Вполне ожидаемо было найти здесь кого-нибудь; это ещё хорошо вышло, что пьяница один!
— Может, мы не будем его будить?
— Придётся, — ответил я тем же шёпотом. — Видишь ли, у Колотушки было два тайника, и я не знаю, где второй, хотя обшарил все перед уходом. Если Ростовщик не забрал осколок, то он где-то здесь.
Хороми посмотрела на пьяницу, потом по сторонам, на голые стены.
— Ума не приложу, где тут может быть тайник, — озабоченно сказала она.
Я снова взглянул на храпуна, и что-то в нем привлекло моё внимание; я подошел ближе, встал на колени: благо, вокруг все было устлано соломой, чуть подвинул спавшего, поворачивая его лицом к свету.
Ужас, облегчение, испуг, радость — все это смешалось в моей голове в жуткую какофонию.
— Колотушка?.. Колотушка?!
Я орал как ненормальный, тряс его, толкал, тормошил, смеялся и плакал одновременно. Мне хотелось расцеловать его, раздавить в объятиях, безостановочно хлопать по плечу, кричать на него, непонятно как вернувшегося с того света. Не понимаю, как я не сошёл с ума от счастья — наверное, только благодаря Хороми.
— Прекрати! Прекрати сейчас же, ты же придушишь его!
Её крики вернули меня на землю. Я поднялся, тяжело дыша: спящий тем временем медленно пробуждался. Он сел, очумело мотая головой из стороны в сторону; я едва удержался, чтобы не схватить стоявший рядом кувшин с водой и не вылить ему на голову.
Просыпайся, дружище. Просыпайся скорее!
Наконец он проморгался, потёр как следует глаза и жалобно сообщил:
— Пииииить…
Я немедленно подхватил и подал кувшин; Колотушка пил долго, с наслаждением, причмокивая. Да, это был он: изрядно состарившийся, с испитым уставшим лицом, грязными спутанными волосами, но он! Живой, целый и невредимый!
— Чем обязан? — сколько помню, Колотушка всегда любил выражаться слегка вычурно. Во взгляде постепенно появлялась осмысленность — о, небо, как бы мне хотелось, чтобы он скорее протрезвел! — Чего изволите?
— Ты не узнаешь меня? — Я придвинулся, подставляя лицо ближе к окошечку, единственному источнику света. — Посмотри, посмотри внимательно! Ну!
Он смотрел долго, вдумчиво, шевелил губами. Недоверчиво вглядывался, наклоняя голову и так, и эдак. А затем сказал:
— Прости, парень, глаза подводят. Так кто ты?
Сзади шумно выдохнула Хороми. Я был на грани.
— Ты… ты чего, а? Это же я, Ян!
Колотушка насупился, отрицательно покачал головой:
— Эка ты, парень, замахнулся. Пропал мой Ян, уж много лет как. Вышел я из тюрьмы-то местной, а его и нет. Да разве бросил бы меня Ян ради хорошей жизни, ты-то вона как хорошо приодет! Нет, сгинул Яник, точно тебе говорю: может, городская стража прихватила, а может, ещё чего приключилось.
Я схватил его за плечи и затряс как следует:
— Ты совсем из ума выжил! Смотри, смотри же!
Его рубаха пестрела дырами; я ловко выдернул длинную нитку, связал два конца между собой и получившееся нитяное колечко надел на пальцы обеих рук. Затем быстро-быстро принялся вязать узлы, и в конце резко стряхнул нить, превращая её снова в колечко. Этому и паре других фокусов Колотушка научил меня очень давно — вору, как любил он говорить, нужны сильные и ловкие пальцы.
Взгляд его смягчился, недоверие спряталось на самое дно.
— Это правда ты? — как-то жалобно спросил он. — Это ты, Ян?
— Конечно, я! — заорал я от избытка чувств, порываясь обнять его, но Колотушка, вместо того, чтобы последовать моему примеру, неловко отстранился.
— Как же так? — вопрос прозвучал с тяжёлым упреком. — Почему ты сбежал, ничего не сказав? Почему ты за столько лет ни разу не вспомнил про старика? — Его взгляд упал на мой добротный плащ, и он отвернулся. — Значит, если сыт и обут, то про своих, нищих и старых, можно и не вспоминать?
Его слова привели меня в ужас и бешенство: впервые в жизни я захотел влепить ему пощёчину.
— Мне пришлось уехать сразу после твоей смерти, — отчеканил я зло. — Сюда заявился Ростовщик, сказал, что тебя вздернули на виселице, избил меня и забрал кольцо. Я бы не выжил здесь в одиночку, он бы нашёл способ избавиться от мальчишки, перешедшего ему дорогу.
Он явно удивился.
— Но меня никто не вешал! Проклятый Ростовщик! — Колотушка скрипнул зубами. — Теперь-то все ясно, почему…
Мы одновременно повернулись на звук: по лестнице кто-то спускался. Хлипкие ступени жалобно скрипели и выли под весом незваного гостя, я предостерегающе повернулся к Хороми, жестом показывая, чтобы она отошла в дальний угол. Кто бы это ни был, он здесь явно не с хорошими намерениями.
… Добротные туфли из коричневой кожи я узнал сразу. Узнал их и Колотушка и мгновенно сник, увял, заерзал на соломенной куче, придвигая колени к подбородку. Это разозлило меня куда больше, чем-то, что Ростовщик осмелился заявиться в мой дом.
— Надо же, какие люди, — насмешливо протянул он, разглядывая всех по очереди. В отличие от Колотушки Ростовщик не страдал провалами в памяти: я мог с уверенностью утверждать, что он узнал бы меня и тридцать лет спустя. — Замечательно, Ян, просто замечательно, что ты сегодня решил навестить старого друга. Ему как раз нечем платить по счетам.
— Ты солгал мне, — очень тихо сказал я. — Ты солгал мне, что его повесили!
Ростовщик развёл руками:
— А ты поверил и тут же слинял. Мог бы ради приличия и поинтересоваться подробностями у других. Герцогиня-то самая настоящая душка оказалась: помариновали дружка твоего неделю в тюрьмишке да выпустили. Другая бы сто плетей прописала, не меньше. И виселица бы не понадобилось… а эти… тьфу, — и он сплюнул на пол. — Эх, мельчает нынче голубая кровь, мельчает.
Красная пелена встала рябью перед глазами: сейчас мне ничего не хотелось, кроме как убивать. Один человек одурачил меня на всю жизнь, отобрал единственного близкого друга, заставил жить неоправданной местью! Боги, сколько лет… сколько времени потрачено зря! Тоска поднялась под самое горло: дни, недели — и все зря, зря, зря!
А ведь я несколько дней назад едва не уничтожил собственными руками несчастную герцогиню. Теперь понятно, о чем она говорила тогда перед помостом: не было никакой казни и никакого повешения… Мысль о том, что я чуть не натворил непоправимого, захлестнула тоскливым ужасом.
— Эка ты разозлился-то, — усмехнулся Ростовщик. — Полегче, парень, полегче.
— Я тебя убью, — сказал я, не узнавая собственного голоса. — Я тебя задушу, тварь. Забью сапогами… насмерть.
— Попробуй, — он убрал улыбку с лица, губы сошлись в тонкую жесткую линию. — Ты попробуй.
— Стой, Ян! — крикнула Хороми. — Он этого и хочет, понимаешь, хочет тебя раздразнить!
Ростовщик на миг повернулся в темный угол:
— Девчонку себе успел найти, а? — он прищурился, силясь разглядеть ее. — Неплохо… вполне недурна собой. Сойдет для пары ночей.
Что она сказала? Он этого и хочет?..
Пелена вдруг спала с моих глазах, я отступил на шаг назад, и впервые увидел Ростовщика таким, какой он есть. Жилистый, худой, с лысой, почти отполированной головой, с равнодушием в глазах. Похожий на болванчика. Нет, на высохшего злобного таракана.
Сравнение оказалось настолько удачным, что я невольно засмеялся. Его перекосило от моего смеха, он вдруг утратил прежнее спокойствие и злобно зашипел:
— Смешно тебе, да? Поглядим, на сколько тебя хватит!
Он рванулся ко мне навстречу, и лицо его треснуло пополам, кожа свернулась мятым пергаментом, обнажая черную, текучую мглу. Испуганно завизжала Хороми, закричал Колотушка; все закрутилось, свернулось в пустой водоворот, раскрылось темным и жутко пустым цветком.
***
…Пустая изба. Пустой, холодный, давно забытый очаг. Холод пробирает до самых костей; здесь не знают весны, здесь прочно угнездилась зима. В верхнем углу нежной, бахромчатой паутиной нарос иней, под ногами похрустывает замерзшая солома.
— Мы у Лахе, — севшим голосом пробормотала Хороми. — Мы не успели. Не нашли шестой осколок. Почему все так? Почему?..
Я притянул ее к себе, обнял. Какая теперь уже разница, почему.
— Но у нас же было еще два дня, — она чуть не плакала. — Она не дала нам закончить! Это нечестно, несправедливо!
Именно такого исхода и следовало ожидать. Это было ясно с самого начала, но мы упорно вели себя как два непонятливых вола, решивших уклониться от ярма. Мне вдруг стало невыносимо обидно: не за себя, за Хороми. Она потеряла прошлое. Настоящее промчалось мимо чередой страшных мгновений, а теперь её ещё и лишают будущего…
Хороми вдруг выпрямилась, подняла голову.
— Знаешь, там, в городе, в гостинице, я едва не поверила, что все будет хорошо, — сказала она, отрешенно глядя перед собой. — Что все будет… Мы столько перенесли! Небо, я так испугалась в том подвале, думала, что вот-вот сорвёшься, и вы будете драться, и он убьёт тебя прямо на моих глазах…
Я молча гладил её по волосам. Слезы текли по щекам двумя дорожками, но она не сбилась ни на секунду, ни на миг:
— Я в последнее время все представляла себе, как мы бы с тобой уехали. Уплыли бы далеко-далеко… я как-то брала нам еду на рынке, и тётка, смешная такая, с кудрявыми волосами, рассказала, что муж её плавает на кораблях в такие земли, где всегда-всегда лето, представляешь? Ни зимы, ни весны тебе, а только лето. Уплыли бы и купили бы дом, нет домик, маленький, на двоих… Дура, да? Ведь было ясно, было сказано все, ещё когда мы первый раз в деревню эту попали… Дура набитая…
Она зарыдала, шумно, с всхлипами, как обиженный ребёнок, у которого отобрали единственную игрушку, и сердце моё сжалось и едва не разорвалось пополам; маленькая, худенькая, казалось, она умещалась у меня на руках. Что сказать ей? Как успокоить? Проклятье, это я виноват во всем, надо было давно уехать, давно оставить её одну — поплакала бы, да нашла бы свое счастье. Нет же, втравил девчонку во все это дерьмо, а теперь и сказать нечего — вот уж прирожденный идиот, таких не то, что могилой, обухом по голове не исправить…
Дверь открылась, впуская с улицы лютый холод, и я подобрался, прикрывая руками Хороми. Ничего, мы ещё посмотрим, за кем будет последнее слово. Драться, так до конца…
— Удивил, воришка, удивил, — входя, скрипуче рассмеялась Лахе. — Успел к сроку.
Успел?..
Хороми тоже услышала, села, вытирая руками лицо. Трясущимися руками я вынул сверток, осторожно развернул. Пересчитал дважды. И выдохнул — шесть. Их было шесть! Но как?!
Хороми, дрожа, прижалась ко мне, неотрывно следя за ткачихой. Лахе небрежно протянула руку:
— Давай их сюда, парень, давай.
Я проворно отдернул сверток обратно. Девочка-старуха недоуменно подняла брови, потом тонко улыбнулась:
— Боишься, значит? Правды тебе подавай… Ну что ж. Время у нас есть, хоть и немного. Спрашивай.
— То, что Колотушка жив — это правда? — спросил я одними губами.
— Это твой друг? Да. Что ему сделается-то?
Я облегченно выдохнул, но тут же вспомнил:
— А что с ним будет? Мы…
— Оставили его не в лучшем положении? Понимаю, — она хихикнула. — Ничего, еще пару десятков лет проживет.
— Желтоглазый — и впрямь твой брат?
— А откуда ты знаешь, что он желтоглазый?
Я молча выругался на свой длинный язык. Хороми совсем сникла, отвернувшись от девчонки-старухи, уткнулась в моё плечо.
— Ага, — Лахе растянула рот в зловещей улыбке. — Так я и думала. На двух стульях пытаешься усидеть, вор? Что он тебе пообещал?
— Я был бы рад, если бы он что-то пообещал, — мрачно ответил я. — Увы. Он сказал то же самое, что и ты.
Ткачиха захохотала во весь голос. Хороми сжалась от этого звука, лицо ее посерело от страха. Я снова крепко обнял ее. Ничего. Ничего, скоро все кончится, в нашу пользу или нет…
— Ну ладно, будет тебе, — кивнула мне Лахе. — Давай, да поживее.
На этот раз я безропотно отдал сверток. Она взяла его очень бережно, положила на стол, где уже ждала своего часа простая деревянная рамка. Развернула и начала поочередно вынимать осколки.
Первый, доставшийся мне в Крапиве, можно сказать, из рук принцессы Важилески. Второй, который отдала сама ткачиха. Третий, добытый с помощью Хороми из ледяного озера. Четвертый… Храмово отродье. Пятый — и я вздрогнул, ощутив тяжесть веревочной петли на своей шее. Шестой, чуть скругленный, точно вошел в бок пятого.
Я забыл, как дышать, увидев, что в раме осталась дыра. Небольшая, чуть меньше прочих, удивительно ровной формы. Что это значит? Видимо, Лахе припрятала седьмой у себя? Почему об этом ничего не знал колдун?!
Ткачиха огладила рукой получившееся зеркальное полотно, подняла глаза:
— Ну что, девочка. Пора.
Хороми беззвучно заплакала. Поднялась, покачнувшись, встала на цыпочки, поцеловала меня в губы. Я схватил ее за запястья, отказываясь верить и понимать:
— Что это? Куда она тебя зовет?
Она с усилием выдрала руки, повернулась и пошла, пошатываясь.
— Лахе!
— Так-то, Ян. — Ткачиха впервые за все наши встречи назвала меня по имени. — Или девочка забыла тебе сказать, что она — седьмой осколок?
Я задохнулся. Бросился вперед, перегородил дорогу возле самого стола:
— Нет!
Хороми уткнулась мне в грудь, разревелась. Я схватил ее в охапку, закрыл руками от всех бед — мое величайшее, мое драгоценнейшее сокровище.
Лахе хмыкнула:
— Брось. Ты сам знаешь, что судьбе нельзя противиться.
— Плевать мне на судьбу, — ответил я, не разжимая рук. — Плевать, поняла? И на твою деревушку, на твою сестрицу и твоего братца, и всех твоих сдохших родственников! Плевать, слышала, мерзкая старуха?! Ты её не получишь!
— Глупец! — Она презрительно поджала губы. — Ее все равно что нет! Это осколок! Стекляшка! Созданная тобой стекляшка!
Это моей Хороми-то нет?.. Вот она, живее некуда, заплаканная, уставшая, отчаянная моя девочка. И я никому ее не отдам, пусть хоть весь этот мир провалится в тартарары!
— Вы все равно исчезнете оба через два дня, — продолжала она насмешливо, — только утянете за собой всех прочих.
Хороми посмотрела мне в глаза:
— Она права, Ян. Или я — или все остальные. Не надо… мне и так очень, очень трудно.
— Нет, — сказал я, не отводя взгляда. — Это неправильно, слышишь? Почему ты одна должна отвечать за всех? И я тебя не пущу, даже не проси!
Она со всхлипом вздохнула, обвила меня руками за талию, смиряясь. Я сглотнул нервный комок в горле: знать бы наперед, я бы ни за что не привел ее сюда…
Ты и не приводил ее, сказал мне внутренний голос. И ты ничего бы не смог сделать против Лахе и желтоглазой твари. Они — вершители чужих судеб. Они стелят чужой путь и ведут людей туда, куда им заблагорассудится…
— Я не отпущу тебя, — сказал я шепотом. — Никогда и ни за что.
Хороми будто споткнулась на ровном месте. Рука ее за моей спиной соскользнула, и, пока я соображал, в чем дело, коснулась деревянной рамы.
— Хороми!
Она не растаяла, как дым. Она не стала прозрачной. Она просто исчезла — вот только что была здесь, и ее нет, и руки мои проходят сквозь опустевший воздух.
У меня потемнело в глазах, я задохнулся, как слепой, наощупь схватил зеркало, провел ладонью по ровной глади. Поднял его перед собой, сквозь туман отчаянно всматриваясь вглубь; оно отразило меня — и больше ничего. Я мог выть, биться головой о стену, кричать — все было бесполезно.
— Хороми… Хороми… Где она? Где?!
— Отдай, — сказала негромко Лахе. — Его нужно уничтожить.
Я развернулся единым рывком:
— Треклятая тварь! Верни мне ее, слышишь, слышишь, ты?! Я сожгу к дьяволу твою мерзкую деревню!
Она чуть отступила назад, укоризненно качнула головой:
— Не ожидала, что ты так сильно расстроишься. Пойми, Ян, зеркало надо уничтожить, иначе он уничтожит всех нас.
Я не слышал ничего, я шел вперед, на нее, бережно прижимая зеркало:
— Не ты ли обещала, что отпустишь нас, когда мы все принесем тебе? Где твои обещания?! Ты обманула нас!
— Я солгала тебе, — сказала она, и волосы ее, висевшие темными паклями, поседели, а спина поднялась вверх кривым горбом. — Но она знала правду. Она так решила. Не будь дураком, если бы девчонка хотела, она бы все тебе рассказала.
У меня помутился рассудок. Она все знала. Хороми все знала.
…Ведь было ясно, было сказано все, ещё когда мы первый раз в деревню эту попали…
И тогда, когда мы лежали у огня, она все пыталась мне что-то сказать, а я, дурак…
Я сел прямо на мерзлую солому. Сейчас мне больше всего на свете хотелось умереть. Как я мог не услышать, не разглядеть… как?! Все кончено, все по моей глупости. Не надо было соглашаться на все это.
Будто бы кто-то позволил мне не согласиться…
Я встал, крепко обнял зеркало.
— Будь ты проклята, старая тварь.
Она подняла перед собой невесть откуда взявшиеся ножницы, огромные железные ножницы и проскрежетала:
— Я считала тебя умнее, Ян. Ты никуда отсюда не выйдешь.
Я мельком глянул на дверь, и Лахе тут же властным жестом руки, не сходя с места, задвинула толстый засов.
— Слушай меня, глупый мальчишка. Я действительно лгала, а теперь буду говорить правду. А ты будешь внимательно слушать, потому что времени у нас очень, очень мало. Скоро сюда явится он, и тогда всем будет все равно, что ты сделаешь с зеркалом.
Холодная гладь грела мне грудь. Я прикидывал, как лучше выбраться отсюда. Как она там говорила?.. Это я создал Хороми? Что ж, в таком случае я создам ее еще раз. Пока зеркало со мной, она рядом. Надо только придумать, как…
— Слушай меня, глупец! — Лахе почти кричала. — Желтоглазый, как ты его называешь, действительно мой брат, но не родной, а названый. Он человек. Был человеком. В те времена, когда в мире правили маги, Орм был самым сильным из них. Он пришел к нам в поисках еще большей силы. Он сумел отыскать нашу деревню и мы, удивленные таким упорством, впустили его. Мы научили человеческого мага многим вещам, и постепенно Орм стал одним из нас, и жил долгие годы бок о бок с ткачами.
Но потом он узнал про зеркало Теску. Стой! — крикнула она, видя, как я намереваюсь пройти к двери. — Стой, или умрешь на месте!
Сумасшедшая старуха. Ты забрала у меня все, что было. На кой мне твои истории? Зачем мне тебя слушать?
— В зеркале содержалась вся магия этого мира. Орм захотел взять себе эту силу. Он вошел в стекло и исчез, и, разозлившись, мы разбили зеркало, надеясь, что он погибнет.
— Ты разбила его, — поправил я, скривившись. Как бы обойти эту тварь? Ножницы… вряд ли она убьет меня, пока в моих руках зеркало. — Ты лжешь на каждом слове!
— Дослушай же! — закричала Лахе, и ноги мои, против воли, застыли на месте. — Да, это я разбила его! Остальные так тряслись над ним, что и пальцем не пошевелили, чтобы что-нибудь сделать, чтобы остановить Орма! Конечно, вся человеческая магия тут же исчезла, и люди стали бессильны. Но мерзкий маг не сдох. Он сумел разбросать осколки по тропам мира и вселить часть своего духа в чужое тело. Он отправил тебя собирать их, чтобы возродиться. Но зеркала ему будет мало. Орм заберет все, на чем стоит этот мир.
— Причём здесь мы? — крикнул я ей в лицо.
— Орм долго искал подходящий материал… Ты сумел воплотить самый первый осколок у зеркала своего мастера — ты смог преодолеть свою месть, предпочтя в душе знание. В Крапиве ты поборол трусость. У нас победил свое недоверие. В озере одолел зов самой смерти, — тут она странно улыбнулась. — В Храме посмотрел в глаза своему прошлому. Надев петлю на шею, признал свою любовь. Придя к другу, выиграл схватку с собственной ненавистью.
Я молчал, опустошенный. Так значит, Хороми — всего лишь воплощение герцогини Виссирийской?..
Это неправда. Неправда… да даже если и так, она была человеком, настоящим, живым, она прошла со мной весь путь от начала и до конца, она вытащила меня с того света, она пошла на виселицу ради меня. Она была моей, и я…
От отчаяния мне хотелось кричать.
— Она стала человеком, потому что ты отчаянно жаждал увидеть герцогиню рядом с собой. А Хороми была всего лишь кусочком зеркала, и, повинуясь своему создателю, отражала собой желаемое.
— Тысячи людей повсюду чего-то хотят, чего-то жаждут, — сказал я яростно. — Почему, почему я?!
Она помедлила с ответом. Потом нехотя произнесла:
— Потому что в тебе часть духа Орма. Предыдущая его оболочка наконец-то развалилась, и он выбрал твоё тело.
Что?!
— А теперь отдай мне зеркало, — быстро сказала Лахе. — Скорее же. Мы слишком много времени потратили на болтовню.
— Что ты с ним сделаешь?
— Я воткну в него ножницы, — она потрясла инструментом над головой. — Это уничтожит мага почти полностью, и, возможно, освободит тебя. В любом случае, он больше никому не сможет угрожать.
Я верил и не верил ей. Я был сломлен и раздавлен. Но все сказанное было слишком похоже на правду и очень многое объясняло: непонятную связь с желтоглазым ублюдком, странное появление Хороми в мастерской…
Но как, как с этим теперь смириться? Нет — как жить?
Я медленно поднял зеркало, повернул его к себе. Вгляделся в стекло, надеясь в последний раз хоть на миг увидеть её.
— Не смотри так долго! — завопила Лахе. — Не смотри! Отвернись от него!
Слишком поздно. Руки притянуло к раме, против воли я прислонился лицом к стеклу. В ответ пахнуло горячим дыханием, меня словно вывернуло наизнанку и потащило по полу к двери. Что-то громко, речитативно говорила Лахе, я отчаянно пытался оторваться от проклятой вещицы…
Моё тело подпрыгнуло, повисло в воздухе и впечаталось в стенку. Я хотел заорать от боли, но подавился собственной кровью; неведомая сила вытерла моей спиной потолок. В глазах потемнело, резко скрутило живот: я почувствовал, что проваливаюсь куда-то глубоко, что мысли сворачиваются гудящим водоворотом, и тьма накрыла меня с головой глухим прочным мешком.
…А потом тьма обернулась звездами. Я видел тысячи звезд: огромные желтые и белые, ослепительные алые и далекие крошечные, полыхающие голубым светом, они висели приколотыми к бархатной мгле, и я знал в себе силу, способную сорвать их и нанизать на ожерелье. Я знал, что могу погасить любую, стоит только поднять руку, и зажечь мириад других, доселе невидимых, что мой старый мир — лишь капля среди ему подобных, лишь старый уголек, который нужно растоптать ногой, чтобы развести новый костер, еще ярче и жарче прежнего.
Я глядел и поражался своей чудовищно невообразимой силе, и ощущение легкости пришло ко мне само собой. К чему страдания и боль, к чему сожаления и прошлое, пели древние колокола в моей голове, и я больше не чувствовал в них прежнего тяжелого звучания, от которого гнутся колени и содрогается тело.
— Посмотри, как грязна земля, как ползают по ней, будто черви, сгнившие души, — звенели они, — разве прекрасны их помыслы, разве не думают они лишь о том, как уничтожить, удавить друг друга?
«Держи его! Куда прешь! Держи вооора!». Сейчас, сейчас схватят, под улюлюканье погони, чтобы бросить под топор на потеху толпе…
«Когда тебя не поймали, девчонка, говорят, устроила настоящую истерику. За мостом объявили облаву, и, на свою беду, под руки городовому попался Колотушка»… Разве этого не могло случиться с кем-то другим, разве «голубая кровь» не могла, не моргнув глазом, вздернуть ни в чем не повинного человека?
«Пока ты не вернешь мне столь бестолково потраченные тобою три тысячи монет, ты не выйдешь отсюда»… Жадный, жирный Мотт! Скольких ты ограбил, не залезая рукой в кошелёк?
«Пока все были заняты пожаром, он порешил соседскую девчонку, выбежавшую на крики. Еще болтают, что, перед тем, как придушить, он её… того»… Ублюдок Натан решил, что все ему можно?
«А потом я решила отправиться обратно, и почти возле самой гостиницы привязались эти двое… Страшные такие, один с чёрной бородой, а второй выше, у него ещё с собой шпага была…»… Изодранный плащ, лиловый след на скуле… Моя маленькая, сумасбродная девочка!
Они пели и пели, и ткали новые образы, и я содрогался от воспоминаний, и слезы текли по моему лицу.
Ты можешь все изменить. Одним движением рассчитаться со всеми. За свою боль, за боль других, тысяч обездоленных, бесправных, никому ненужных… Теперь ты — бог нового мира, и ты сделаешь его таким, каким захочешь. В твоем мире не будет зла, твори свое плетение иным, из чистых ровных узоров, ни единого узелка, ни единой лишней ниточки — все в твоей власти.
И я покорно поднял руку, готовый раздавить маленький затухающий уголек, чтобы зажечь на его месте сильное пламя, и колокола замерли в предвкушении.
Или я — или все остальные. Не надо… мне и так очень, очень трудно.
Кто это сказал? Я озадаченно остановился на полпути; что-то яростно зашипело, будто водой плеснули на раскаленную головню, и колокола возобновили свою песню. Но я больше не слушал их; мне почему-то было важно узнать, кто это сказал и зачем. Я цеплялся за ускользающую ниточку, пробираясь среди сверкающих звезд, лихорадочно ища начало пути.
А потом что-то тяжелое, ледяное и острое вонзилось в мою грудь, и звезды обернулись смертью.
***
… Снаружи вовсю звенела весна. Звонко теренькали птицы, и журчали прозрачные ручьи, и радостно просыпался лес — шел конец второго весеннего месяца. Я сел на кровати, потирая впалую грудь: ножницы Лахе проделали в ней знатную дырку.
Черноволосая, стройная ткачиха что-то перебирала на столе; приглядевшись, я понял, что это разноцветные клубки пряжи. В ответ на мой взгляд она обернулась, и я впервые увидел на лице Лахе настоящую человеческую улыбку — пусть и только на кончиках губ.
— Тебе пора, — сказала она вместо приветствия. — Ты и так слишком долго здесь пробыл… людям нельзя жить у нас.
Я хмыкнул. Надо полагать, Орму они говорили то же самое?.. И память вспыхнула, отразилась во мне свежей, недавней болью, так, что я на миг закрыл глаза.
Лахе смягчилась:
— Мы не можем оставить тебя здесь. Наше время течёт по-другому, и ты состаришься быстрее, чем следует. Иди к людям, люди утолят твою боль, и тебе станет легче.
Нет, Лахе. Нет. Легче мне уже никогда не станет… разве что я засуну ещё раз голову в петлю.
— Возьми. Это твоё.
Я молча смотрел на обгоревшую раму. Кусок чёрного дерева. Бесполезная деревяшка. Все, что осталось от зеркала. Всё, что осталось от Хороми. От моей маленькой отчаянной девочки.
Ткачиха поймала мой взгляд, убрала руку:
— Ты сможешь прийти сюда, когда захочешь, и забрать её.
Помедлив, я покачал головой:
— Спасибо, Лахе. Вряд ли я вернусь.
Она пожала плечами.
— Я сказала то, что следовало сказать. А теперь уходи. Не стоит тебе здесь оставаться.
Я вышел за порог, оглядел деревню. Подножия домов утопали в нарядной весенней траве, легко покачивались под порывами ветерка тонкоствольные молодые деревца. Я знал, что в самом крайнем доме сидит за прялкой златовласая девушка, и ровно, быстро течет из-под её рук золотая нить, и в золотистых глазах не осталось ни намека на прежнее безумие.
— Иди, — подтолкнула меня Лахе. — И помни: ты сделал все, чтобы изменить свою судьбу.
Я ничего не стал отвечать: её слова сейчас были не к месту. Просто кивнул и зашагал к выходу в лес, туда, откуда все началось.
Эпилог
На пустом просторе меня ждала сотня дорог. Тогда я не стал выбирать и пошёл по первой попавшейся. Таверны сменяли гостиницы, хозяева сменяли хозяек, одна работа ложилась на другую — платили везде одинаково неохотно и мало. Мне было все равно. Я работал за еду и ночлег, а ближе к зиме и за новые сапоги. Вечером удавалось полежать в тишине — и было хорошо, потому что в тёмных подсобных каморках я мог не видеть звёздного неба.Я так и не понял, чем все эти люди лучше её. Почему за жизнь вечно недовольных, обрюзгших, жалких, откровенно ничтожных созданий Хороми потребовалось отдать свою? Почему на её место не встал кто-то другой? Но я знал, что протяни я тогда руку, чтобы раздавить тот маленький уголек, она бы никогда не простила мне этого.
И потому я продолжал кочевать с одной избы в другую, с одного постоялого двора на другой. Что там говорила Лахе? Ты состаришься быстрее, чем следует? Иногда меня не покидало ощущение, что я зря, совершенно зря ушёл из деревни…
В пасмурный летний день я чистил лошадиное стойло, когда за спиной зазвучал чей-то знакомый голос. Мне показалось, что меня за плечо потрогал мертвец.
Он стоял, нелепо расставив ноги, и усмехался в свою такую же нелепую бороду. Маленький толстячок, в чьей мастерской я создал Хороми, сильно сдал с тех пор, как мы виделись последний раз. Рубаха на нем была явно поношенная и не первой свежести, голова выглядела кустом седины, а борода, которой он так гордился, торчала неряшливым веником.
— С ума сойти, — наконец сказал он, прекратив выщипывать из бороды волосы. — Ян! Сколько лет, сколько зим! Боги, как ты вымахал! Я ещё вчера видел тебя, да не признал, а сегодня все-таки решил пойти поглядеть…
— Поглядели? — спросил я с откровенной неприязнью. Честно сказать, я вначале решил, что тронулся умом, но потом понял, что это действительно Мотт, живой и здоровый. Видать, мои преследователи тогда здорово чего напутали, решив, что мастер погиб в пожаре.
Он слегка смутился, потом для порядка покашлял:
— Ты погоди… ты не горячись. Пойдём, посидим, глотнем вина по старой дружбе…
Я чуть не подавился.
— Мне работать надо, — ответил более чем резко. — Мне за посиделки платить не будут.
И отвернулся, давая понять, что разговора не будет.
Мотт помялся, потом сказал:
— Ты это, не злись, что тебя искали. Я ведь и не мог подумать, что Натан так поступит. Если бы не свидетели…
Ага, подумал я со злорадством. Неужто свинья вырыла себе яму?
— И про зеркало… ты мне ничего не должен. Я больно разозлился тогда, ещё и Натан так все рассказал. Что, мол, ты это нарочно…
Что-то не так. С чего бы Мотту так заливаться соловьем? Я бы скорее поверил, что он пришёл спросить с меня те самые три тысячи монет.
Мастер проговорил совсем жалобным голосом:
— Пойдём, Ян, а? Посидим, помянем былое?
Я бросил щетку, выпрямился. Что же, если так сильно хочется, то можно и поговорить.
***
Мирной тихой беседы не вышло: явился хозяин и вылил на меня накопившуюся злость; я пожал плечами и спустя минуту сам освободил себя от нынешней работы. Мотт семенил рядом и все пытался будто заглянуть мне в рот; наконец мы нашли приличное заведение и устроились как положено.
И вот тут моего бывшего мастера прорвало.
Оказывается, после пожара у него все развалилось в буквальном смысле. Репутация Натана, падая, здорово придавила и репутацию Мотта. Пришлось переезжать на новое место, искать учеников, на худой конец работников, восстанавливать мастерскую. Ученики были как на подбор ленивы и глупы, работники бездарны, ничего не клеилось, денег ни на что не хватало (здесь меня проняло, я вспомнил про украденную казну и мне сделалось совестно). Мотт был в отчаянии, он ещё два года назад пытался разыскать меня, но ничего не вышло. Кое-как он начал строить мастерскую, но тут его снова обокрали, хоть в петлю лезь, и он бы так и сделал, если бы случайно не встретил меня.
Сначала я даже злорадствовал, но к концу рассказа мне стало жалко старика. Теперь он был не жадным хозяином-барыгой — он перешёл на сторону обнищавших, волею судеб выброшенных на берег. И, как не странно, я понял, что ему от меня ничего не нужно — он просто устал, отчаялся и хотел выговориться хоть кому-то, кто его поймёт.
Я бросил пару монет на стол, рассчитавшись за выпитое и съеденное, поднялся.
— Идём.
— Куда? — Мотт смотрел на меня с понятным потрясением.
— Туда, где мы будем достраивать нашу мастерскую.
***
…Спустя полтора года Мотт умер глупой, нелепой смертью: поднимался по лесенке за книгой и упал, свернув себе шею. Меня, согласно воле покойного, заявили в качестве наследника, и мне пришлось плотно заняться делами мастерской, благо, желающих приобрести пару пыльных зеркал было немало.
Я перекладывал вещи мастера, как вдруг наткнулся на небольшой сундучок. Умение воровать пригодилось мне впервые за последние годы, и замок открылся только с третьего раза. Но это нисколько не обесценило его содержимого.
Внутри, вспыхивая острыми гранями, лежали аккуратно сложенные осколки разбитого мною зеркала. Всё эти годы Мотт возил за собою — удивительная приверженность! — останки своего зеркала.
Я затаил дыхание, потом захлопнул сундук и бросился за клеевой массой.
На то, чтобы собрать зеркало на новую подходящую основу, у меня ушло больше недели. Осколки не везде с охотой встречались друг с другом, в конце концов, я пришёл к выводу, что Мотт-таки потерял несколько. Впрочем, даже в таком ужасном виде это зеркало у меня вызывало щенячий восторг: я заказал специально для него роскошную раму, и водрузил готовое изделие у себя в кабинете.
Конечно, глупо было надеяться, но я надеялся. Я ждал каждый день заката и стоял у окна, я всматривался в мутную желтизну неровной поверхности, я сосчитал каждый изъян и назубок знал каждое пятнышко. Где-то в глубине души мне казалось, что вот-вот наступит день и я увижу хрупкую тонкую фигурку… Но время шло, а зеркало молчало, и мое сердце заходилось в тоске. В конце концов я бросил это и с головой окунулся в зеркальную науку. А потом вспомнил…
Вспомнил про ровное серебряное напыление на осколках истинного зеркала.
Эта мысль страшно меня взволновала, и я немедленно приступил к ее исполнению. Примерно полгода ушло на то, чтобы добиться нужной комбинации; зеркала мои стали неизмеримо чище моттовских и, если и не избавились полностью от пятен, то, по крайней мере, стали отражать человеческие лица. Покупатели пошли толпами; появились заказы от особ, живших при королевском дворе. Можно было сказать, что я разбогател, если бы мне было нужно это богатство.
В один из осенних пригожих дней я случайно просыпал на стол медь, и совершил тем самым государственный переворот. Лахе не обманула: я изменил судьбу, предсказанную Пряхой, собственными руками.
***
— …его сиятельство граф Ян Рендсбургский!
Жидкие аплодисменты. Редкие поклоны. Они мнят меня выскочкой, обмениваются за моей спиной сплетнями, ненавидят за легкий и быстрый, по их мнению, взлет. А я чувствую себя полным идиотом, попавшим сюда по недоумию в вышитом серебром камзоле.
Ну на кой черт королева пожаловала мне этот идиотский титул?! И герб… ну хоть герб позволили выбирать самому, хотя он и вызвал страшное недоумение — семь осколков, окруженные простой деревянной рамой. Прославленный королевский зеркальщик, в пику соседям, славящимся своим искусством, первым создал почти чистое зеркало, и царственная особа проявила поистине королевское великодушие…
Я покинул прием, не дожидаясь его окончания, хоть это и выглядело крайне дурным тоном.
***
Зима подходила к концу, до первой оттепели оставалось меньше недели. Замком я так и не обзавелся, да он мне был и не нужен. Пожалованные мне земли жили ровно так, как и до появления графа Рендсбурского, я не вмешивался в их жизнь, они — в мою. Иногда приезжал староста, пряча глаза, что-то невнятно бормотал про неурожайный год; я равнодушно выслушал его, привычно отказывался от положенной мзды и отправлял его восвояси.
На этой, последней зимней неделе, настроение мое ухудшалось с каждым признаком наступающей весны. Я все чаще просиживал у зеркала Мотта и все чаще всматривался в его глубину; наемный работник, убиравший весь дом и часть мастерских, покачивал головой и говорил себе под нос:
— О-хо-хо… барин-то, того, кажись…
…На дворе зазвенели колокольчики; работник, натиравший до блеска зеркала, немедленно сунул любопытный нос на улицу, дабы первым выяснить, кто заявился в гости к нелюдимому хозяину. Вернулся озадаченный, удивленный:
— Там к вам барыня…
Барыня? Во мне шевельнулся слабый интерес. Впрочем, наверняка приехала одна из дурочек, на королевском приеме делавших в мой адрес определенные жесты. Я поднялся, вышел к порогу, желая поскорее разобраться с непрошенной гостьей.
На пороге стояла Хороми. В искрящейся от снега шубке, сбитой на бок меховой шапочке, она взволнованно и смешливо улыбалась одними кончиками губ, и видно было, как она рада этой неожиданной встрече…
Я моргнул. Чуть кривоватый нос, самую малость длинный подбородок. К графу Рендсбургскому собственной персоной пожаловала герцогиня Виссирийская. Но это не отменяло страшного сходства: мне было невыносимо больно смотреть на нее.
— Простите, граф, что я так, с визитом, без предупреждения… — Она смешно переминалась с ноги на ногу. — Но мне сказали, что вы не любите звать гостей… и я рискнула…
Я молчал. Я жадно разглядывал каждую ее черточку; наверное, в глазах герцогини таинственный граф, поднявшийся с простых мастеров, выглядел сейчас едва ли не Синей Бородой. Но Иморох дан Эйсе Виссирийскую не так просто было пронять: она потупила глаза, а затем резко вскинула голову:
— Вы позволите пройти?..
Я пропустил ее внутрь, вспомнил о правилах приличия, отправил за кухаркой — накрыть легкий ужин. Почему-то во мне теплилась уверенность, что наш разговор затянется надолго. Так оно и случилось: герцогиня оказалась легкой, потрясающей и образованной собеседницей: она за четверть часа заставила меня больше слушать, чем смотреть.
— Я приехала к вам, собственно, из-за ваших зеркал… Дело в том, что мой дед тоже делал зеркала, и довольно искусно, но отец решил, что в шахтах проку больше, и обратил свой взор туда, а мастерские по большей части разорились. И я хотела показать вам вот это.
Она вынула из алой сумочки с металлическими шариками круглый предмет в оправе, инкрустированной дорогими камнями.
— Вот, взгляните…
Я не мог сдержать изумления. Передо мной было небольшое зеркало чистейшей воды, абсолютно прозрачное, настолько же прозрачное, как и зеркало Орма; я невольно вздрогнул от воспоминаний и положил его на стол, стараясь унять дрожь в руках. Что это? Как это понимать? Конечно, я тоже делал чистые зеркала, но им было еще далеко до прозрачности слезы…
Иморох явно была довольна моим удивлением:
— Его создал мой дед. Когда я увидела ваши зеркала, то сразу подумала о нем. Это семейная реликвия, если хотите, мы прячем ее и оберегаем… но мне кажется, что с его помощью вы смогли бы разгадать секрет чистого стекла.
Я сглотнул:
— Вы мне его дарите?..
— Я бы с радостью, но… Мать будет недовольна, — смутилась она, и я вспомнил про старую каргу. Боги, она что, еще жива?! — Матушка очень больна, и мне бы не хотелось ее расстраивать на смертном одре…
Зачем тогда ты заявилась сюда? Расстроившись, я никак не мог проникнуть в смысл ее поступка — больше походило на детскую дразнилку.
— Я хотела предложить вам переехать в свой замок, — набралась наконец смелости Иморох. — Вы не подумайте… Я создам вам все условия. У вас будет лучшая мастерская, талантливые слуги, все, чтобы вы могли трудиться без устали.
Она что, меня покупает? Наверное, выражение моего лица было настолько красноречиво, что Иморох окончательно растерялась и замахала руками.
— Нет же, нет, это совсем не то, о чем вы думаете! Я просто была бы счастлива, если бы дело моего деда продолжилось… А вы… вы… очень талантливы, вы единственный, кто додумался до серебряного покрытия…
Казалось, что она сейчас заплачет, и я поспешил согласиться.
***
Все оказалось не так плохо, как я думал, уже в дороге сожалея о глупом решении. Мне и впрямь выделили огромные покои в отдельном крыле замка; сюда почти никто не заходил и не нарушал моего одиночества, так что я мог заниматься чем угодно. Если в своих мастерских мне приходилось гонять людей, проверять каждый привоз, то здесь весь этот груз Иморох сняла с моих плеч несколькими быстрыми распоряжениями. Она лично приносила удивительное зеркало с утра и вечером забирала его, так что я трудился не покладая рук. И очень скоро такая работа принесла свои результаты: получавшиеся стекла понемногу обретали кристальную четкость. Герцогиня лично позаботилась и о моей просьбе: зеркало Мотта привезли на огромной повозке, запряженной самыми лучшими лошадьми этих земель, и со всеми предосторожностями установили в моем кабинете.
По вечерам у нас завелась привычка совместного ужина. Если поначалу это смущало обоих, то со временем дружеские беседы стали частью обычного дня; мне нравилось в Иморох решительно все: её блестящий ум, желание вникнуть во все детали, небывалый интерес к моей работе. Я даже сумел приучить себя не пялиться на нее глупым болваном; в конце концов, то, что герцогиня так похожа на Хороми, исключительно моя вина.
Наше сближение не могло длиться вечно. Оно, как камень, летело с горы навстречу судьбе: длинные разговоры, восторженные взгляды, случайные прикосновения сделали свое дело, и в одно прекрасное утро мы проснулись в одной постели. Я снова чувствовал себя дураком: закрылся в кабинете и, сказавшись больным, не спустился к ужину. Иморох встревоженно предложила вызвать лекаря; с трудом выдавив вымученную улыбку, я отказался, сославшись на некстати случившуюся мигрень. Меня, слава богам, оставили в покое, но было ясно, что так дальше продолжаться не может. Иморох молода, красива, нельзя бесполезно красть ее время. Старая герцогиня наверняка уже давно подыскала ей хорошую пару; у меня нет настоящего имени и титула, я простой зеркальщик, волей небес оказавшийся наверху, наши отношения — безумная глупость, шутка судьбы.
И еще, что было куда как хуже, меня не покидало чувство, что я предаю Хороми. Следовало решиться — и вернуться в свои земли.
***
Закат горел особенно огненно и ярко, из распахнутого окна тянуло сильным сквозняком. Я снял покрывало со старого тусклого зеркала. Мутная желтизна покорно отражала мой силуэт; я присел на корточки, погладил склеенную поверхность.
Говорят, что зеркала — это творение дьявола. Что, если долго смотреть в глубину отполированного стекла, то можно увидеть рогатого; некоторые, особенно впечатлительные, шепчутся, что через зеркальную гладь нечистый способен украсть человеческую душу.
Орм, наверное, мог бы. А Хороми и не требовалась зеркальная гладь — она сама была как чистое и прекрасное зеркало.
Снаружи стремительно темнело. Я собирался задернуть занавески, когда мутное стекло вздрогнуло и отразило другое лицо.
Она улыбалась так, как не улыбалась никогда при жизни. Я задержал дыхание, приник к зеркалу:
— Хороми?..
***
Пожилая женщина в темном длинном плаще стояла на старом фамильном кладбище. Карета осталась далеко позади, на дороге, и там же остались вышколенные, но любопытные лакеи. Весна пришла, весна звенела изо всех своих сил; зеленая трава пробивалась между камнями, прогоняя запах смерти, лезла к самому надгробию. На черной плите мелкими вензелями было написано:
Граф не по рождению, но милостью Божией и королевской,
а ниже красовалось крупными буквами-закорючками:
Ян Рендсбургский,
и мельче:
создавший первое чистое зеркало.
Женщина нагнулась, счистила пыль с плиты. В ясных серых глазах появились слезы; она вздрогнула, легким движением вытерла щеки, опустила на камень маленький букетик первоцветов. А затем, не поворачиваясь, быстро зашагала к дороге.
Следующая глава