— Держи его!
— Аааа!
— Куда, куда прешь!
— Не толкайтесь, ради праведного…
— Держите ворааа!
Он тяжело дышал. Еще немного. Еще чуть-чуть. Брошенный камень просвистел над самым плечом; не оглядываясь, преследуемый взмолился небу — переулок близко, только бы успеть, только бы свернуть…
На спуске он споткнулся. Горбатый булыжник точно нарочно лежал поперек дороги. Расквашенный ботинок зацепился раскрытым носом, и мальчишка полетел прямо вперед, отчаянно растопырив руки в надежде ухватиться за что-нибудь. Пальцы, срываясь, с трудом вцепились в кованое перило; теряя драгоценные секунды, он поднялся. А сзади уже свистели:
— Уйдет ведь!
— Хряпнулся!
— Караул! Где караул?!
Он наддал изо всех сил. Невыносимо болели разодранные колени, противно стучала в голове кровь, холодный воздух раздирал грудь. И сквозь горячку слышалось: размеренно точит свой топор палач, медленно, не торопясь, уже сколачивают деревянный помост.
Поворот. До заветной двери оставалось с сотню шагов. У него вдруг ослабли ноги: далеко. Не успеет.
Свинья, меланхолично рывшаяся в выставленном ей корыте, подняла голову. На бегу он толкнул бадью щедрым пинком, вкладывая в движение все скопившееся отчаяние. Животное недовольно захрюкало, но этот звук уже потонул в воплях людей, оставшихся позади.
Еще. Быстрее, быстрее, ну же…
Темная, вымытая дождями дверь. Приветливый, холодный мрак погреба. И подземный лаз, расходящийся под городом хитро сплетенной паутиной.
На сегодня он был спасён.
...Темно-красный камень сверкал под пыльными солнечными лучами, нашедшими себе лазейку в маленьком оконце. Я вертел перстень в пальцах, рассматривал, гладил его, прижимал к щеке, ощущая прохладу металла. От страшного бега до сих пор жгло в груди. Ныли от боли измученные ноги. Саднили разбитые колени. Но все это казалось ерундой по сравнению с моей добычей. Моей. В моих руках. Целое состояние! Целое состояние за один день!
Колотушка просто онемеет. Мы сможем, наконец, поесть — и не мутную жижу из репы, ежедневно наливаемую нам в ночлежке для нищих. Желтые и белые сырные головы, дышащие теплом длинные хлеба, тяжёлые ведра с густой сметаной — все это отныне могло быть нашим, стоило только протянуть руку. Воздушные пирожные, выставленные напоказ в одной из местных лавок — сколько раз я проходил мимо них голодным, сколько раз мне хотелось попробовать хоть маленький кусочек! Однажды я пытался украсть одно из этих волшебных лакомств, розовое, с чудесной посыпкой в виде маленьких звездочек, — и был нещадно бит хозяином; теперь я мог зайти туда на правах покупателя. Не считая монет, отсыпать горсть медяков и выбрать все, что захочется…
Но сначала нужна хорошая одежда. Новая обувь — я посмотрел на свои давно растоптанные башмаки, на торчащие из дырки пальцы ног, сбитые в кровь.
А еще мы обязательно купим домик. Маленький, где-нибудь у самого устья Свежей, с черепичной крышей, с выкрашенной в травяной цвет дверью. Может быть, даже построим собственную мастерскую, похожую на ту, что когда-то была у Колотушки. И больше никаких грязных тряпок, только чистое, свежее белье. Мы будем ходить к цирюльнику — о, я хорошо знал его резную деревянную вывеску — как самые обычные горожане. Да что там, мы и станем этими самыми горожанами!
Сверху послышались шаги. Наконец-то! Что-то старик совсем подзадержался сегодня.
…Нет. Это не он. Слишком уверенная, грубая поступь. Слишком громко идёт незваный гость. Не таясь. Будто бы зная, что ему незачем осторожничать.
Я вскочил и прижался к стене. На ступенях, ведущих сверху в нашу с Колотушкой каморку, появились ноги, и сердце моё оборвалось — я сразу узнал добротные туфли из коричневой кожи.
Метаться было глупо. Бежать было поздно.
Гость слегка пригнулся, чтобы не задеть головой о низкую притолоку, перешагнул последнюю ступеньку. По-хозяйски оглядел меня, ногой пододвинул старый дырявый чемодан, служивший нам столом. Сел на самый его край, чуть наклонившись вперед так, что меня окутал стойкий запах лука.
— Ну, здравствуй, — и, нехорошо прищурившись, добавил:
— Поговорим?
Вряд ли Ростовщик здесь затем, чтобы разговаривать со мной. Скорее, для того, чтобы напомнить о долге. Очень большом долге.
— Я не знаю, когда Колотушка вернется, — голос мой задрожал, и мне не пришлось даже прикладывать для этого усилий. Слишком явственно я представлял, что будет дальше. — Он обещал прийти… позже.
Коричневые туфли задумчиво постучали о земляной пол. Так же задумчиво Ростовщик достал самокрутку и помял ее в пальцах.
— Ты не понял, парень. Я хочу поговорить с тобой.
Я проглотил слюну, которой внезапно оказалось слишком много, и кашлянул. Руки мои ходили ходуном, и проклятый перстень никак не желал протискиваться в щель между старыми досками.
— Ты знаешь, кого ты обокрал?
Меня бросило в жар. Знает. Знает про кражу. И про украденное — тоже знает.
Проклятье! Я невольно оглянулся, как загнанная в угол крыса — выхода не было. Только узкая лестница напротив — точно за спиной Ростовщика.
Так близко, небо, и так далеко! Не успею ни проскочить, ни вывернуться. Широкая заноза воткнулась в мякоть большого пальца, и я едва не взвыл от отчаяния.
— Герцогиню Виссирийскую и её дочь, — не дождавшись ответа, продолжил он. — А знаешь ли ты, кто это, а, парень? Герцогиня, несчастная вдовушка, владеет крупнейшим рудником в стране. Поэтому наша новая королева готова выполнять многие её капризы. А тут ты, щенок, полез за лёгкой добычей. Тебя Колотушка разве не учил не воровать у слишком богатых?
О чем он? Да у этой, как её там, герцогини, три сундука таких колец наберётся. Да её карета стоила, наверное, пять таких перстней! Невелика потеря! А уж как противно ныла и визжала её дочка — любой уличный мальчишка схлопотал бы за такое хорошую порку.
Перстень наконец провалился в щель, зацепившись за доску самым краешком камня, и я едва не вздохнул от облегчения. Все. Даже если Ростовщику вздумается избить меня, добычи ему не видать.
— Когда тебя не поймали, — он затушил самокрутку, — девчонка, говорят, устроила настоящую истерику. За мостом объявили облаву, и, на свою беду, под руки городовому попался Колотушка. В общем, парень, его повесили вместо тебя.
Я вздрогнул.
— Что… что значит повесили?!
— То и значит, — Ростовщик растер останки самокрутки крепкой подошвой. — Засунули голову в петлю и пинка под зад. А теперь, парень, ты отдашь мне это кольцо, потому что нам угрожают перекрыть и перерыть весь квартал, если до вечера перстенек не окажется в руках герцогини.
Колотушка… Колотушка?!
На миг я потерял способность видеть, слышать и думать. В ушах звенело, и мысли вязли, проваливаясь в глухой туман.
Ростовщик вздохнул:
— Отдай кольцо по-хорошему, ладно? Я совершенно не настроен сегодня трудиться.
Я молчал. Я не мог выдавить из себя ни слова.
Он встал, тяжело шагнул вперед и схватил меня за шиворот. Первый удар угодил точно под ложечку, и я задохнулся. А потом пришла боль.
Он бил меня, куда придется, предварительно придавив моё щуплое тело к полу, тряс, как тряпичную куклу. Вывернул все карманы, разжал кулаки, сдернул и вытряхнул по очереди разношенные ботинки. Его мутные, бешеные глаза плясали надо мной в истеричном танце; я кричал от ужаса, от боли, от очередного удара, и от этого он стервенел еще больше.
Потом ему видимо, надоело возиться, и он просто ударил меня ладонью куда-то под подбородок. И я провалился в радующую своей пустотой мглу.
…Снаружи было тихо; где-то наверху раздражающе скреблись крысы. Несколько мгновений я просидел, раскачиваясь из стороны в сторону, медленно приходя в себя. Казалось, что сон мой длился долго, бесконечным кошмаром, и в этом сне случилось нечто ужасное. Неотвратимое, чего теперь нельзя никак исправить.
Потом мне вздумалось проверить, на месте ли кольцо. Его не было.
Я сел, в отупении глядя перед собой; все тело ныло, болело, стонало каждой частичкой, как после хорошей взбучки. А затем память накрыла меня с головой, и мне захотелось умереть.
…Я ревел, как маленький, уткнувшись лицом в чемодан. От него несло старой кожей, нищетой, дорожной грязью и безнадегой, и к этому запаху примешивалась вонь табачного дыма. Почти так же всегда пахло от Колотушки. Я не мог себе представить, что старик больше никогда не зайдет в нашу каморку. Не попросит рассказать последние уличные новости. Не разломит пополам перед ужином краюху зачерствевшего хлеба.
Это я, я был виноват в том, что его нет. Это мерзкая девчонка, никогда не слышавшая ни в чем отказа, приговорила старика своей истерикой к смерти. Это городовой, хорошо знавший Колотушку, отдал приказ о повешении.
Я ревел, и чёрная ненависть — к проклятой небом герцогине и её дочери, к ублюдку городовому, и, наконец, к самому себе — постепенно наполняла моё нутро, отравляя его медленным ядом.
К вечеру голод поднял меня на ноги. На улице моросил мелкий, противный дождь. Людей в ночлежке было битком; мокрые, злые, они толкались и переругивались в очереди за своей порцией. Я равнодушно выстоял полчаса; на меня никто не обращал внимания. Старая раздатчица налила миску бледного бульона с разваренными кусочками репы. Больше всего хотелось уйти и никогда не возвращаться сюда. Не видеть никого из этих людей.
Просто потому, что они ещё живы, а Колотушки больше нет.
Я вернулся в каморку продрогший и промокший насквозь; пришлось вытаскивать из чемодана старые дырявые одеяла. Усталость взяла свое: сон пришел, стоило мне подогнуть под себя окоченевшие ноги.
***
Песок. Чистейший, просеянный несколько раз, промытый. Натрий. Известь. Зола — непременно полученная при сжигании папоротника. Марганец. И ещё два секретных ингредиента.
Все в строгом порядке. В строго отмеренном количестве. Нельзя ошибиться не единой унцией.
После доверить смесь пламени. И ждать.
… Ждать.
Я видел много раз, как улыбаются богатые женщины на показательных казнях. Как хлопают в ладоши, чуть поддавшись вперед, боясь пропустить момент, когда преступник захрипит, задергается в веревочной петле. Я мог себе представить, что именно случилось в тот проклятый небом часом, когда городовой поймал старика — а истинный вор в это время прятался в старом заброшенном городском подвале.
Я жаждал мести. Месть казалась отрадой, отдушиной. Месть могла бы вернуть мне утраченный покой. Но увы — тогда планы мои были грандиозны, а возможности ничтожны. И с этим ничего нельзя было поделать.
И еще оставался Ростовщик.
Через два дня я лежал, скрючившись, между пыльными тяжелыми мешками, и вдыхал сырой, затхлый воздух трюма, совершенно не зная, куда отплывает мой корабль. С собой у меня было десять медяков — все богатство, которое накопил за свои последние дни Колотушка.
…Я отодвинул весы. Блестящие чашечки укоризненно заколебались. Снаружи отгоревший закат быстро сменялся вечерними сумерками; из распахнутого окна явственно сквозило.
Безотчетно я сдернул покрывало с огромного, по местным меркам, зеркала, стоявшего неподалеку от чугунного стола, сразу перед большой кованой вазой. Его поддерживали высокие бронзовые ножки и бронзовая же оправа; в мутной желтизне с трудом можно было разглядеть свое лицо. Это зеркало считалось одним из самых крупных зеркальных полотен в нашем городе. Мастер Мотт гордился им, будто выкормленным ребенком, и берег, как зеницу ока, неизменно накрывая тканью после каждого посетителя.
Потому что ни он, и никто другой из тех, кого я знал, не видел иных зеркал. И я сам тоже порой начинал сомневаться — не приснилось ли мне?.. Не показалось ли? Не обманул ли Колотушка?
Что, если я напрасно трачу годы своей жизни в глухом ученичестве? Что, если зря сбежал от прошлого, от желания отомстить, застрявшего старой занозой где-то очень, очень глубоко внутри?
Я тщетно всматривался в мутную поверхность, пытаясь отыскать в ней ответы. Зеркало молчало. Тем временем за окном уже почти стемнело, и холод приближающейся ночи змеей вполз в приемную Мотта.
Говорят, что зеркала — это творение дьявола. Что, если долго смотреть в глубину отполированного стекла, то можно увидеть рогатого; некоторые, особенно впечатлительные, шепчутся, что через зеркальную гладь нечистый способен украсть человеческую душу.
Я горько усмехнулся. О, пожалуй, стоило отдать единственный медяк, сохраненный мною от имущества Колотушки, за то, чтобы увидеть в этом зеркале что угодно, хоть рога, хоть копыта, но только увидеть отчётливо. Мутное стекло Мотта годилось только на то, чтобы поправить одежду и немного прическу; но все восторгались и им, и особенно его размерами — мало кому удаётся отлить полотно такой длины и ширины. Но я-то видел, видел, каким может быть зеркало, и хорошо помнил истории, рассказанные стариком — о существовании истинных, бесконечно прозрачных зеркал. И знал, что такое зеркало может показать тебе то, о чем ты попросишь.
Ощутимо заныло в шее. Потерев её сзади замерзшими пальцами, я сообразил, что сильно продрог и потянулся за рабочей курткой. И вдруг краем глаза заметил в зеркале тень.
Я замер. Противно заныло в животе: будет особенно смешно, если выяснится, что достопочтимый ученик имел удовольствие лицезреть и испугаться самого себя. Но фигура в зеркале двинулась навстречу, и стало ясно, что она очень далека от того, чтобы быть моей копией.
Ноги мои точно вросли в землю. Страх, неверие и любопытство несколько мгновений боролись между собой. Бежать, сломя голову? Подойти поближе? Что это — помрачение рассудка или шанс, который нельзя упустить?
Мотт сейчас наверняка наслаждается чаем в своем уютном домике. Натан, второй его ученик, бродит по мастерским. Впрочем, и не из тех он, кого бы следовало звать на помощь.
Создание в зеркале выпрямилось и одновременно с этим сзади мелькнуло что-то темное. Я вздрогнул, готовясь удирать; кто-то тоненько вскрикнул, и сильно толкнул меня в спину.
Падая, я остро вспомнил, как много лет тому назад споткнулся на спуске о предательский булыжник. Тогда за маленьким воришкой гналась толпа, желавшая видеть его голову отдельно от тела. Сейчас все было намного хуже.
Выброшенные в падении вперед ладони вонзились точно в центр гордости Мотта. Резкий звон разбивающегося зеркала совпал с громким криком позади. Оглушенный, я потряс головой, затем попытался встать. Руки и ноги меня не слушались, пальцы, перепачканные в чем-то липком, неприятно жгло. В тишине кто-то завизжал, шумно упал табурет. На миг все стихло, а затем возле входа заколебалось пятно света.
Еще не до конца осознав весь ужас случившегося, я с удивлением увидел Натана. Держа у лица масляную лампу, он, щурясь, всматривался в темноту.
— Что стряслось? — спросил Натан, и во всем его облике и голосе слышалось: уж он-то в такую передрягу точно бы не угодил.
Затем он шагнул вперёд, под колеблющийся свет лампы, и увидел зеркальные осколки, разлетевшиеся лепестками сломанной розы. Рама с огромной дырой посередине была надета на медную вазу, и было совершенно очевидно, что склейке это добро не подлежит.
Я тоже увидел всё это и внутренне похолодел.
Натан приподнял бровь.
— Я полагаю, Ян, — сказал он высокомерно, — тебе придется придумать очень, очень хорошее объяснение для мастера, как такое могло случиться.
Я молча смотрел на осколки, тускло отражавшие огонек Натановой лампы. Какое объяснение ни придумай, вряд ли оно понравится Мотту.
***
Он орал, визжал, как свинья в преддверии смерти; из уголка бледного рта на бороду брызгала пенистая слюна. Он припомнил, как обогрел и приютил несчастного сироту и как возвысил его до учеников, надеясь, что в будущем тот станет достойной заменой великому зеркальных дел мастеру (при такой очевидной лжи даже у Натана невольно распахнулся рот). Рассказал в красках, что не понимает, как его угораздило связаться с таким идиотом, и что всегда знал, что мне нельзя было доверять даже мести полы в его собственной спальне. Что он теперь, после столь серьезной утраты, может лишиться большей части прежних и новых покупателей, а следовательно, и привычного заработка.
Потом великий мастер Мотт, с отчаянием и гневом оглядев место бедствия и пнув ногой лежавший табурет, осторожно потянул на себя бронзовую раму. Натан бросился ему помогать, я почел за лучшее не двигаться с места. Водрузив на место останки зеркала, Мотт нахмурился.
— Три тысячи монет, — сказал он веско.
Я отрешенно безмолвствовал, перебирая в голове, каким может быть наказание; тогда мастер повернулся ко мне и очень тихо проговорил:
— Ты слышал, Ян? Пока ты не вернешь мне столь бестолково потраченные тобою три тысячи монет, ты не выйдешь отсюда.
Что?
Три тысячи монет! Десять лет работы зеркальщиком, да и то, если твои зеркала будут покупаться в каждом знакомом доме. Разбитое зеркало, несмотря на всю гордость Мотта, не стоило и трехсот фунтов! Должно быть, я сильно изменился в лице, так как мастер посчитал нужным добавить:
— Не вздумай бежать — я найду тебя даже за пределами города. И с этого дня можешь забыть о своем ученичестве навсегда.
Слова возражения застряли у меня комом в горле. Натан смотрел теперь в мою сторону с очевидным сочувствием: он тоже не ожидал ничего подобного. И ведь закон целиком на стороне Мотта — за провинность мастер может назначить ученику любое подходящее, на его взгляд, наказание.
— Иди, проспись хорошенько, — сказал он на прощание. — Завтра тебя ждет много, очень много работы.
И, уже в дверях, мечтательно улыбнулся своим мыслям.
Следующая глава