Несмотря на свой талант, мастер Мотт совершенно ничего не понимал в людях. Вот, к примеру, как он умудрился увидеть в не слишком удачливом воре несчастного сироту?..
Я осторожно ссыпал монеты в маленькую сумку и вытер взмокший лоб. На минуту во мне заговорила совесть — вдруг представилось, как проснувшийся утром Мотт причитает над полупустой казной. Но тут же вспомнилась сытая, самодовольная рожа, с коей он проговаривал мое наказание, и совесть умерла, не успев ничего сказать. Кто первый поднял меч, от меча и погибнет. Кто первый начал драку — тому быть битому. Пусть и не сразу. В конце концов, он мог заставить меня отработать за разбитое зеркало год, или трудиться сверхурочно. Но не три же тысячи монет!
Я скрипнул зубами. Небо видит, что мне не хотелось этого делать. Я прожил несколько лет, не залезая в чужой кошелек, и желал бы провести предстоящие годы с куда большей пользой, но проклятая случайность распорядилась по-своему.
Прощай, бессмысленное рабство. Надеюсь, мы с тобой никогда не увидимся. Сегодня Мотт был особенно невыносим в количестве работы — видимо, рассчитывал утомить меня, как следует, а вместо того утомился сам: храпит так, что через стенку слышно. Еще одна глупость — никогда нельзя щедро раздавать вокруг несправедливость и при этом быть столь самонадеянным.
Я взял со стола кувшин с водой, разбавленной вином, отхлебнул, с легким стуком вернул посудину на место. И тихо, почти на цыпочках, вышел из комнаты.
…Скакать на лошади полсуток, чтобы потом с горящей отбитой задницей завалиться спать в придорожном трактире — настоящее волшебство. Но хороший бродяга предпочтет лошади собственные ноги, потому как они всегда при нем.
Вначале я топал прямиком по дороге, потом свернул в лес, где десятки нехоженых троп перекрещивались в самых причудливых местах. Одна из тропинок вывела меня в широкое поле, заполненное рожью от края до края; бледная луна царственно взирала сверху на одинокого путника, а я все шагал и шагал, раздвигая высокие колосья.
План мой был прост: добраться как можно скорее до земель чужого герцогства; тамошний вельможа очень не любил своего соседа. Говорят, когда-то они серьезно повздорили по поводу степени знатности своих предков, и с тех пор люто ненавидели друг друга. Мне это было на руку — Мотт наверняка отправит погоню, уважаемому зеркальщику помогут городские власти, и в скором времени за мной увяжется слишком много людей, чтобы я мог спать спокойно. Но на чужих землях, даже если их пропустят, им не развернуться.
Впрочем, я не планировал задерживаться и там: вперед, вперед и только вперед. У меня уже был хороший опыт работы в мастерской, я не раз пробовал отливать собственные зеркала, правда, пока очень маленькие, и к сожалению, такие же мутные, как у других. Но зеркальщик, знающий толк в учениках, пожалуй, с радостью возьмет меня к себе. Если его мастерская будет достаточно далеко, чтобы до нее не докатился гнев Мотта.
А ученичество мне нужно, как воздух. Без хорошей печи, без нужных ингредиентов я никогда не смогу сделать то, что пытаюсь сделать уже несколько лет. А затем, наконец, можно будет вытащить из своих мыслей осточертевшую занозу.
К рассветным сумеркам я был далеко. Побег мой то ли прошел слишком гладко, то ли еще никто не хватился пропажи. По крайней мере, немного времени на отсрочку было: ноги уже подкашивались от усталости, живот сводило от голода, и тело настойчиво требовало отдыха. Я решил, что ничего не случится, если я вздремну часок, растянувшись за кустами, ощенитившимися колючками.
Пробуждение оказалось крайне неприятным: глаза мои открылись, будто от внезапного толчка. Несколько мгновений я лежал смирно, не шевелясь, слушая царившую вокруг тишину, нарушаемую только свистом птиц. Потом бесшумно привстал. Плащ немного намок от росы; утро едва занялось, по всему выходило, что прошло не более получаса. Что же меня разбудило? Сколько я не всматривался, не вслушивался, причины не находилось. И тогда что-то зашевелилось у меня в душе, что-то тревожащее и беспокойное; больше не раздумывая, я немедленно отправился в путь.
Ноги мои, уставшие до изнеможения, теперь несли своего хозяина быстрее ветра; ямы и кочки больше не казались препятствиями — я едва не перепрыгивал через них. У меня обнаружилась нехорошая привычка оглядываться; я оборачивался поминутно, пока, наконец, не одернул себя. Тогда мне стало казаться, что кто-то упорно глядит мне вслед, и я облегченно вздохнул, когда наконец выбрался к маленькому озеру, заблестевшему в утренних лучах солнца. Здесь пролегала граница между угодьями двух вельмож, а значит, мое спасение было не за горами.
Озеро мерцало, будто маленькое зеркальце, подставленное под свет. Солнечная рябь скользила по его поверхности цепочкой брошенных драгоценных камней; невзирая на не слишком удачный момент, я остановился и наклонился над водой. Отражение моё хмуро поглядело в ответ: широкие брови над карими глазами сошлись над переносицей, а рот будто ещё сильнее опустился в уголках. Хорошо хоть, никаких теней позади не было — я вздрогнул, вспоминая события недельной давности.
— Тебе все равно никто не поверил бы, Ян.
Отражение кивнуло моим мыслям в ответ. Да, в такое трудно поверить. Кем бы не был тот человек позади, так некстати появившийся в зеркале, хотел бы я встретить его снова и посмотреть ему в глаза. А может, это все происки Натана?
Я задумался. А ведь и впрямь — у Натана были все основания так поступить. Меня он никогда особо не любил, и возможность оставаться в единственных учениках Мотта вполне могла его прельстить настолько, что он подстроил эту сцену. Да, теперь я был почти уверен в этом.
Вот же мелкий гаденыш! А как правдоподобно он изобразил сочувствие! Я вдруг понял, что поторопился. Надо было остаться и вывести этого ублюдка на чистую воду при первом же удобном случае. Сейчас же я ужасающим образом ухудшил свое положение — теперь на мне не только долг в три тысячи монет, но ещё и кража. А преступнику веры не будет ни при каких доказательствах.
Ладно. Что теперь уже. Только идти вперёд.
Я и пошёл — по правому берегу. Левый был слишком выгнут и извилист, а мне хотелось как можно быстрее убраться подальше от Мотта. Когда-нибудь и я смогу создать такое же прозрачное и чистое, как озерная вода, зеркало, и тогда плевать будет и на мастера, и на его второго ученика, потому что я буду богаче нашей королевы, и имя моё будут произносить даже в глухих деревнях. А пока надо поскорее уносить ноги.
***
Третий по счету трактир оказался вполне приветливым заведеньицем. Людей здесь было не слишком много, но достаточно, чтобы на новоприбывших не обращали внимания; лысый, с отполированным черепом хозяин самолично подкатился ко мне круглым колобком, вытирая руки о засаленный фартук.
— Чего изволит молодой господин?
Я порадовался, что догадался уйти в лучших вещах, припасенных за время труда у Мотта, в противном случае меня уже выставили бы за дверь.
— Горячего. Хлеба. Вина.
Трактирщик укатился обратно. Я принялся разглядывать помещение. Ничего особенного: в углу спит, повесив голову, изрядно принявший на грудь местный; ещё несколько человек сидит за длинным столом, поочерёдно поднимая кружки за все, что придёт в голову. Возле самой стойки негромко переговариваются женщина в теплом дорожном плаще и её немолодой спутник. Служанка в платьице до коленок, с накинутым поверх застиранным передником, вьется рядом с двумя господами; те мило шутят, норовя ухватить её за округлости.
Ничего такого, что могло бы заставить насторожиться. Но тем не менее я ощутил знакомое беспокойство — тревожной, жалящей волной оно поднялось внутри и никак не желало утихать.
Я облизал пересохшие губы, тем не менее твёрдо решив не двигаться с места, пока не поем. В конце концов, чтобы схватить меня на этих землях, Мотту и остальным придётся обратиться лично к местному герцогу. А там вряд ли их визит кого-то обрадует.
Куда же запропастился хозяин? Задремал в жарком?
Вместо трактирщика с полным подносом явилась кокетничавшая с господами служанка, и я немного успокоился. Мясо оказалось сочным, а хлеб хрустящим; этого оказалось достаточно, чтобы отвлечься. Хороший завтрак поможет прекрасно обойтись без обеда, а к вечеру я уже затеряюсь на чужих землях почище любой соломинки.
…Поев, я расплатился, и вышел наружу, на широкое деревянное крыльцо. Солнце уже зажгло свои лучи над вершиной леса, и с востока дул легкий прохладный ветерок. Время было отправляться в путь, но возле ворот, ведущих с трактирного двора, давешняя служанка любезничала с одним из господ, которого обслуживала. Он слушал её вполуха, и больше смотрел в широкий вырез платья, нежели в голубые глуповатые глаза.
— Жаль, что вы уезжаете так быстро, — она мило склонила русую головку к плечу.
— Нам тут нечего больше делать, — сказал франтоватый юноша и приобнял ее за талию. Его подбородок был усыпан рыжеватыми, едва пробившимися пучками волос, которые, он очевидно, гордо считал бородой, иначе давно бы уже посетил хорошего цирюльника. Девчонка в ответ зарделась и смущенно одернула платьице. — Мы ищем убийцу, и не остановимся, пока не найдем его.
Я мысленно хмыкнул: и из-за напыщенного голоса франта, проникнутого важностью порученного дела, и из-за мысли, что встреча с злодеем, кем бы тот не был, вряд ли окажется в пользу юноши. Служанка округлила глаза:
— Убийцу?! Но вы… вы ничего не говорили ни про какого убийцу!
Молодой человек с таинственным видом наклонился к ней и что-то быстро и горячо зашептал на ухо. Она с понимающим видом закивала: вероятно, он рассказывал ей о важности и секретности своей миссии.
— …Тушили всем городом. Сгорела конюшня, выгорели оба этажа дома, приемная, пожар не тронул только мастерскую. Говорят, сам мастер Мотт погиб в огне. А ведь он был лучшим зеркальщиком на наших землях!
Я окаменел. Ноги перестали меня слушаться, и, казалось, вросли прямо в крыльцо.
— Остался в живых только его ученик. Он-то и дал показания: сказал, что самолично видел поджигателя, но не успел его остановить. Огонь слишком быстро перекинулся на деревянные перекрытия, и он бросился звать людей на помощь. А когда начали тушить, было уже слишком поздно.
Служанка ахнула, прислонив ладошки к щекам, франт снова прижал ее к себе, уже значительно крепче; я напряженно впитывал каждое доносящееся до меня слово.
— Поджигателю этого оказалось мало. Пока все были заняты пожаром, он порешил соседскую девчонку, выбежавшую на крики. Еще болтают, что, перед тем, как придушить, он её… того.
— Пресветлые небеса… — в ужасе прислужница прикрыла рукой рот. — Вы… вы ведь найдете его, да? Вправду ведь найдете?
Сыщик, меньше всего похожий на сыщика, успокаивающе что-то забормотал; я никак не мог сдвинуться с места.
Дьявольщина какая-то. Поджигатель, насильник, убийца. Кто же так точил зуб на Мотта? И соседская Элма… Она ведь так нравилась Натану, он хотел посвататься к ней весной. Все говорил, мол, поднакопит побольше деньжат, чтобы отец не дал от ворот поворот.
— Так что если увидишь такого, кричи. Сразу стражников — и в колодки, чтобы, не дай бог, не убег куда… Мальчишка совсем еще, почти моего возраста, — тут юноша покраснел, сообразив, что только что ляпнул. Служанка, впрочем, не слышала: она с обожанием и нестерпимым уважением глядела на своего несостоявшегося любовника. — Волосы и глаза темные, одет в черный плащ. Особая примета: на щеке сбоку, там, где она переходит в подбородок, небольшой старый ожог, размером с пятифунтовую монету. Поговаривают, что этот парень сам из бывших учеников Мотта…
Я покрылся ледяным потом и медленно огляделся по сторонам. Болтавшие голубки на меня пока не смотрели; из трактира никто не выходил. Путь к воротам теперь заказан, они обязательно обратят внимание, после такого-то разговора. Возвратиться в зал? Тоже глупо, там остался товарищ этого, с рыжей недобородой. Куда, куда бежать, пропади все пропадом?!
Справа — конюшня, слева — какие-то подсобные комнатки, скорее всего, для прислуги. Я еще раз опасливо осмотрелся. Далеко, возле горизонта, на той самой дороге, по которой я пришел сюда, появились два пока еще маленьких, но быстро приближающихся пятнышка. Всадники? Причем, судя по всему, очень торопящиеся всадники…
— Я его видела, — неожиданно сказала служанка. — И пятнышко это приметила… смешное такое, маленькое, круглое. На сердечко чем-то похожее.
Проклятие, почему все дураки, а особливо дуры, отличаются хорошим вниманием?.. Дослушивать я не стал и нырнул под прикрытие конюшни. Слава небесам, здесь никого не было; торопливо перебирая ногами, я залез по шаткой лесенке на сеновал и почти сразу рухнул в душистое, мягкое сено. Вся надежда на то, что преследователям не придет в голову перерывать весь трактир. Будет очень обидно попасть в руки этому юнцу, не умеющему пользоваться ни ножом, ни бритвой.
Из полутьмы на меня испуганно смотрели девичьи глаза.
Первым моим порывом было заорать. Хорошо, что рассудок оказался умнее и быстрее своего хозяина и закрыл мне рот, прежде чем он открылся. Девчонка, спрятавшаяся в глубине сеновала, тоже не собиралась кричать, просто таращилась на вторгшегося в ее владения с понятным страхом. Я поднял руку, а затем на всякий случай приложил палец к губам.
— Тссс. Только не кричи, хорошо? Я ничего тебе не сделаю.
Она выдохнула с явным облегчением, выражение испуга постепенно сходило с бледного лица.
— Мне надо спрятаться. Меня ищут. — Я некстати закашлялся. Хотел было добавить еще кое-что, но кашель забил грудь; не хватало простудиться после ночи в лесу. Будет забавно, если это выдаст меня в самый неподходящий момент.
Она ткнула пальцем позади себя:
— Туда. Залезай в сено, а я тебя сверху прикрою.
Снаружи раздался шум, времени раздумывать не было. Оставалось надеяться, что незнакомка не выдаст меня с той же легкостью, с которой приютила. Я зарылся с головой в сено, девушка накидала сверху еще несколько охапок. Стало темно и душно, дышать было нечем и треклятая солома лезла в глаза, нос и рот. Я повертел головой, высвобождая немного места, и кто-то пребольно ткнул меня в бок:
— Тихо!
Возле дверей заговорили: к вящему удивлению, я узнал голос хозяина. Обычно трактирщики не лезут в подобные дела, предоставляя страже и властям разбираться самим в щекотливых ситуациях. Видимо, юнец выставил меня настоящим чудовищем, раз лысоголовый решил предложить свою помощь.
Вокруг стало вдруг особенно шумно. Почти кожей я ощутил петлю на своей шее. Достаточно взрыхлить сено или просто ткнуть в него вилами, и Ян-дурачок будет у них на блюдечке со всеми своими потрохами. Надо было бежать, с тоскою подумалось мне. Глядишь, и затерялся бы где-нибудь в лесу. Воображение немедленно подсунуло перед глаза картину охотничьих собак, нетерпеливо рвущихся с поводка, и я тут же передумал. Все-таки в сене лежать приятнее.
— Ты одна тут? — сквозь толстый слой соломы слова было едва разобрать.
Приютившая меня что-то заговорила в ответ; голосок её, тонкий и слабый, терялся в окружающем гвалте. Я сглотнул. Вот сейчас девчонку отодвинут в сторону и тогда мне конец. Допрыгался. Добегался.
— Если кто полезет, кричи, да погромче! Душегуба ищем. Одну девку он уже придушил и снасильничал!
Сердце мое оборвалось. Душегуб, насильник — кто по доброй воле будет такое прятать у себя за спиной?
Девчонка что-то коротко ответила, и я будто воочию увидел, как она показала рукой прямо на меня. Тяжело хлопнула дверь, и кто-то замысловато выругался, едва не споткнувшись на хлипкой лестнице.
— Лежи тихо, — сказали шепотом сверху. — Они еще вернутся.
***
Лежать пришлось очень долго. За это время я понял, что мягкостью, как впрочем, и удобством, сено не отличается, особенно для спрятавшегося от неизбежного правосудия беглеца. Исколотые тонкими соломинками лицо и руки горели огнем, страшно чесался нос; я поминутно задыхался. Доброта или, скорее, глупость, неизвестной девчонки казалась плохо сыгранным фарсом — все это время я, замирая, ожидал, что рука стражника отшвырнет наваленное на меня сено или же раздастся крик о помощи — дескать, ворвался, угрожал, едва не загубил… И, честно признаться, я не понимал, почему провидение медлит.
Внизу недовольно ржали лошади, потом кто-то пришёл, задал им корма — я понял это по негромкому, успокаивающему голосу, а затем все стихло. Мою спасительницу было не слышно, не видно. То ли она куда-то ушла, то ли предпочитала хранить молчание.
— Ну все, — сено надо мной разворошили, и я едва не подскочил. — Они уехали… Хозяин пока в трактире. Скоро будут подавать ужин.
Я сел и принялся стряхивать налипшую на одежду солому. Девчонка засмеялась:
— Видок у тебя… Соломинки по всей голове торчат.
— Спасибо, — голос у меня осип. — Спасибо. Почему ты меня не выдала?
Она искренне удивилась:
— А надо было? Так я того… Хоть сейчас. Я же не знала, надо было или нет.
Смеётся, что ли? Издевается? Но нет, она говорила совершенно серьёзно. Я вытащил соломинку из рукава:
— Да нет, пожалуй. Мне с этими… Немного не по пути.
— Это потому, что ты убил ту девушку?
— Я никого не убивал. Просто попался под горячую руку. — Оправдание прозвучало фальшивее некуда, но в серых глазах мелькнуло понимание. Я только сейчас заметил, что у неё удивительные глаза — чистого серого цвета, как речная вода в непогоду.
— Ясно, — сказала она, будто речь шла о том, почему я не отправился пасти скотину.
Несколько минут мы молчали. Запах душистого, свежескошенного сена, смешавшийся с прохладой предосеннего дня, утратил свою невыносимость. Мне очень хотелось приникнуть к щели между плохо согнанными досками в крыше, чтобы разглядеть, что происходит во дворе, но я не смел шевельнуться. Почему-то казалось, что это простое движение обидит её своим недоверием.
А ведь мне еще выбираться отсюда. До конца жизни на сеновале не просидишь…
— Меня зовут Ян, — я первым протянул ей ладонь. — Родового имени у меня нет, поскольку, собственно, и рода-то не имеется… А тебя как зовут?
Она заплакала. Не так, как ревут дети, потерявшие игрушку, и не так, как плачут взрослые женщины, покинутые мужчинами. Слезы текли по бледным щекам двумя бесконечными потоками, а она, наклонив голову, яростно вытирала их рукавами своего длинного платья. Я растерялся. На моей памяти еще никто не плакал от такого простого вопроса. Что я сделал не так?..
— Эй, погоди… Ну что ты? Что ты плачешь-то, хоть объясни?..
Она громко всхлипнула в последний раз, плечи её мелко дрожали.
— Я не знаю, как меня зовут.
Вот те раз!.. Нет, конечно, я слышал, как люди теряли память. Да что там, еще во времена, когда был жив Колотушка, к нам прибился мальчуган, которого крепкого ударили по голове — и он частенько забывал, где воровал последний раз. Но чтобы вот так…
— А остальное?.. Отец, мать? Дом?..
Я, конечно, очень сглупил, задавая такой идиотский вопрос. Она едва не разревелась снова — нечеловеческим усилием взяла себя в руки, отвернулась:
— Совсем. Совсем ничего не помню. Ни откуда, ни кто такая.
Несколько минут длилась тишина. Меня вдруг охватило отчаяние: я задолжал этой девочке собственной жизнью, и не знал, не понимал, как ей помочь. Да и что я мог сделать, вечно нищий и богатый только чужим богатством?
— А давай… давай мы сами придумаем тебе имя.
Она безнадежно махнула рукой:
— Зачем? Это все равно что заставить кошку ощениться… возни много, а прока мало.
— Как это прока мало! — возмутился я, и возмущение мое передалось собеседнице: она удивленно подняла голову. — Смотри, я буду называть, а ты скажешь, какое тебе нравится больше. Вдруг что и вспомнишь так?!
Предложение ей понравилось: бледная кожа загорелась неярким румянцем. Я чуть было не сказал первое попавшееся имя — Элма, и тут же прикусил губу.
— Хороми… Резарта… Флори…
— Мне нравится, — задумчиво кивнула девушка. — Пусть будет Хороми.
Откуда я вообще взял это имя? Оно упорно вызывало у меня ощущение чего-то хорошо знакомого; кажется, так звали одну из нищенок в нашей недружной компании. Впрочем, зачем сейчас особо копаться, об этом можно поразмышлять и потом. Не тот момент…
— Хорошо, — обрадовался я. — Итааак… Меня зовут Ян. — И протянул ей руку ладонью вверх.
— Меня зовут Хороми, — и серые заплаканные глаза просияли солнечным светом.
***
Мы завтракали. Огромный ломоть еще горячего хлеба, сыр — терпкий, солоноватый, и по кружке холодного хмельного. В распахнутые двери врывался свежий ветер и сквозняком крался под столами, по полу, чтобы затем тихо выскользнуть в окно.
Я чувствовал себя почти счастливым. Погоня потеряла мой след, в карманах звенели монеты, напротив сидела Хороми, решившая отправиться со мной — воздушная, легкая, загадочная. И самое главное, больше не было нужды горбатиться на жлобствующего Мотта. Странно, потеряв возможность двигаться к цели, я вдруг ощутил себя свободным. Свободным, совсем как во времена Колотушки. Впереди сейчас лежали сотни дорог, и все они были мне по плечу, и я мог выбирать, а не ждать, пока меня выберут.
Взгляд мой лениво скользил по редким посетителям трактира. Вот благообразный старичок согнулся над тарелкой горячего варева, вот пожилой седеющий мужчина задумчиво пережевывает жареное мясо, вот разбойничьего вида мужланище пьет что-то весьма крепкое… Я поспешно отвел глаза: в таких знакомствах, пожалуй, пока нужды нет. И тут же увидел даму — не слишком богато, но и не слишком бедно одетую, в сером с лентой чепце и в слишком узком для ее талии черном платье. Она ела аккуратно и ровно, не торопясь, но не это привлекло мое внимание — рядом с ней на столе, чуть поодаль от тарелки, лежал кошель с раздутыми боками.
У меня мгновенно вспотели и зачесались ладони. Судя по всему, денег там было предостаточно — только протяни руку и возьми. Вряд ли дама быстро соображает или бегает, да и в трактире нет никого, кто немедленно бросился бы на подмогу. Какая легкая и сладкая добыча!
Я задержал дыхание и опустил взгляд. Сердце мое бешено колотилось, а в горле безумно пересохло. Нет, слишком рискованно. Вот если бы мы сидели без единой монетки, тогда другое дело. И потом, вряд ли моя спутница будет в восторге от подобного порыва. Да и не ты ли хотел завязать, Ян? Несколько лет прожил без этого… обойдусь и сейчас.
— Останемся ночевать здесь? — я повернулся к Хороми, желая отвлечься разговором. Но её уже не было рядом.
Она уселась напротив дамы, сноровисто подобрав подол, и что-то быстро-быстро говорила. Волосы ее разметались по плечам, щеки лихорадочно горели. А пальцы тем временем большим пауком ловко подбирались к тугому толстому кошельку…
Я моментально взмок. Что она творит?! Что она сссобирается делать, что же это такое, пресвятые силы…
Ладонь Хороми накрыла маленький мешочек и расторопно соскользнула со стола в складки длинного платья. Затем она подперла руками голову и с огромным вниманием принялась слушать даму, что-то невыразительно втолковывающую ей в ответ. Неловким движением отбросила назад упавшую прядь, скромно потупила взор. Ни дать, ни взять, тихая и бедная девушка из глухой деревушки.
Быстро сунув в дорожный мешок остатки хлеба, я бросил на стол плату за завтрак. Что-то мне подсказывало, что мы не останемся здесь на ночь. И что ноги в этот раз придется уносить очень, очень быстро.
Хороми вернулась ко мне — очень довольная, со сверкающими глазами. В меня это не вселило никакого энтузиазма: склонившись над столом, я тихо прошипел ей:
— Ты с ума сошла! Что ты делаешь? Что ты творишь, скажи на милость, пожалуйста?!
Кажется, она удивленно пожала плечами:
— Ты ведь сам хотел… Ты ведь так смотрел на нее. Я и подумала…
Мне хотелось закричать на нее. Сказать, что она полная идиотка, что не умеешь воровать — не берись. Что по её милости у нас только что появилась тьма новых бед, даже если мы успеем вовремя убраться отсюда.
— Кошелек, — вдруг громко сказала дама, будто не веря. — Кошелек… Только же что был здесь. Караул! Обокрали! Вдову, с двумя сиротами — обокрали!
Я не стал дожидаться, пока у вдовы, кроме сирот, появится еще больная мать и лежачая тетушка при смерти, и потянул Хороми за руку. Она медлила — чертовски непростительно медлила…
Старичок совсем увяз в тарелке с кашей, разбойничья харя лениво зевнула. А вот седовласый мужчина, который произвел на меня самое благоприятное впечатление, степенно привстал:
— Постойте, постойте… Сейчас посмотрим. Украли, говорите?
И обернулся к нашему столу. Вне всякого сомнения, он видел, как Хороми подсаживалась к даме. Дама тоже повернулась к нам, на секунду в ее глазах появилось смятение, а потом она заорала так, как вдовам орать совершенно не положено:
— Она! Она украла, точно вам говорю! А я-то, я-то думаю, что ей от меня нужно! Милая такая, скромная, а оно — вот оно что!
— Быстро отдай мне кошелек, — прошептал я, не разжимая губ, и самым очаровательным образом улыбаясь всей глазеющей на нас компании. — Быстрее, я сказал!
На миг мне показалось, что она швырнет кошель прямо на стол, и сердце мое в ужасе подпрыгнуло; но нет, Хороми опустила глаза и обидчиво отвернулась:
— На… Сам не знаешь, чего хочешь…
И кожаный мешочек с красным шнуром незаметно перекочевал ко мне в руки. Ого… Да там, судя по весу, целое состояние. Я поднял ладонь:
— Тише! Подождите, господа, ради всего святого, что за обвинения! Эдак и до клеветничества скатиться недолго… Может, вы уронили ваш замечательный кошелек? Давайте попробуем, поищем вместе… Что вы, в самом деле!
Дама открыла рот, явно собираясь сказать что-то негодующее, но под моей любезной улыбкой захлопнула его обратно. Потом насупилась:
— Вы меня за дурочку-то, молодой господин, не держите… Как это я могла его уронить?
Я во мгновение ока оказался рядом:
— Всякое же бывает, всякое! Вы так очаровательно задумались, отвлеклись на мою спутницу, наверное, просто столкнули локтем, смахнули, ну с кем не бывает, слушайте…
Мужчина оставался на месте, подозрительно глядя в мою сторону, дама глядела уже не гневно, а недоуменно, и при насквозь фальшивом и отвратительно нелепом комплименте даже слегка улыбнулась:
— Вы и в самом деле так думаете?..
Я полез под стол, засунул кошелёк поближе к её ногам:
— Разумеется! Вот, что-то вижу… Что-то коричневое… Какого цвета он был, вы говорите? Ах, отодвиньте вашу ножку, негоже будет, если сами же наступите.
Она заинтересованно наклонилась, зашуршала юбками:
— И впрямь… Ой, как я вам благодарна, слов не найти. Чудесный молодой человек! Все, простите, ради святого, все в порядке… — Это седовласому. На Хороми она даже не взглянула, а та стояла с таким постным лицом, что ей позавидовала бы вчерашняя простокваша. Я легонько поклонился, отчего она просияла, обнажая желтоватые зубы в ответной улыбке.
— Поглядите, все ли на месте… Не закатилась ли куда пара монет.
— Что вы, — и морщины в углах её глаз сдвинулись вверх, — какие монеты! Разве ж я такое добро положила б на стол… Денежки-то я здесь храню, —, она похлопала себя по широкой груди, с трудом помещавшейся в тесное платье (я бы на её месте выгнал бы бессовестную портниху!), — а тут у меня так… Память от покойного мужа.
И она развязала кошелёк, давая возможность мне заглянуть внутрь. Если бы я в эту минуту ел, я бы точно подавился…
Внутри лежали медные, железные, деревянные, и даже костяные пуговицы. Я вынужденно улыбнулся и опасливо сделал шаг назад. Память о муже… Надо же. Она что, срезала это со всей его одежды?!
— Рад помочь. Память… Это да, конечно же. Тяжёлая была бы утрата.
Мы, пожалуй, пойдём… нас ждут. Боюсь, засветло не доберёмся.
Инцидент был исчерпан. Дама, судя по лицу, рада была бы продолжить знакомство, но я вовремя дернул Хороми за руку:
— Прощайте. Нам и вправду пора.
***
Настроение было безвозвратно испорчено. Хороми помалкивала, я не горел желанием вступать в разговор. Со стороны могло показаться, что рядом идут два совершенно посторонних человека, каждый из которых тяготится обществом другого, навязанного ему совместной дорогой.
В своём далеком детстве я как-то играл в молчанку. Игре научил меня утомившийся от моей болтовни Колотушка — признаться честно, это хорошо действовало, я мог не открывать рот по полчаса, боясь превратиться в пресловутую жабу с толстой кожей, усыпанной бородавками. Но сейчас я бы не заговорил первым, даже если бы меня пообещали немедленно сделать герцогом.
Она вдруг остановилась, посреди поля, заросшего пышным красным ковылем, обернулась ко мне:
— Я… я не хотела. Правда.
И я вдруг искренне в это поверил, в то, что она и вправду не хотела, и все вышло так вовсе не по её вине, и что такого больше не повторится. Поверил и ответил:
— Это ничего. Ничего. А заночевать можно и в ближайшей деревне.
Она застенчиво вздернула носик кверху, заглянула мне в глаза:
— А что… Что там было? Ну, в кошельке…
Я усмехнулся её почти детской хитрости, вспомнил десятки разномастных пуговиц, уложенных заботливой рукой в дорогой кожаный мешочек, и неожиданно расхохотался. Хороми сначала насупилась, потом требовательно дернула меня за рукав:
— Ну что… Ну скажи. Ну что тебе стоит!
А я все никак не мог остановиться и хохотал, хохотал без удержу. От смеха на глаза навернулись слезы, я вытирал их и отчаянно пытался что-то сказать, но как только вспоминал, что именно, снова валился от очередного приступа. Глядя на это, Хороми засмеялась сама, и смех её, чистый и звонкий, полетел над красным пушистым полем в светлое, голубое небо.
…Ближайшая деревня оказалась не ближней — мы добрались до неё только к вечеру. Над нашими головами уже сверкнула первая маленькая звездочка, когда мы постучались в первую подходящую дверь. Хороми вначале хотела выбрать дом, стоявший на отшибе, но я уломал её не делать глупостей: ясно дело, коль человек не прижился среди других, с ним что-то нечисто.
Нам никто не открыл. Я пожал плечами:
— Что ж, попытаем счастья в другом месте…
Но никто не вышел ни в другом доме, ни в третьем. Более того — ни в одном окне не горел свет, ни единой свечечки, хотя по всем признакам, уже пора было бы.
— Собаки, — вдруг сказала Хороми.
— Что? — Я не сразу её понял.
— Собаки. Их нет.
Я вздрогнул. И впрямь, в деревне царила неприятная тишина. Где же резкий и нетерпеливый лай, злое, до хрипа, рычание, выдающее желание немедленно добраться до глотки чужака? Да и заливистые петухи — неужто не желают отметить окончание уходящего дня? А где козы, коровы, непременный атрибут любого уважающего себя хозяйства…
И почему я сразу всего этого не заметил?
— Пойдём отсюда, — голос мой сел и я взял Хороми за руку. Пальцы её оказались ледяными, как будто вокруг царили не последние летние ночи, а поздняя, глубокая осень; сама она дрожала, не то от холода, не то от страха.
И мы пошли, стараясь не оглядываться на мрачные пустые дома. Дом, стоявший на отшибе, смотрел нам вслед особенно зловеще, а может, у меня просто разыгралось воображение. Как бы там ни было, нам обоим хотелось только одного — поскорее убраться из этого не слишком гостеприимного места.
Мы выбрались в широкое и бесконечное поле, далеко-далеко, у края неба, перетекавшее в крутые холмы. Сверху упала крошечная капелька, я озабоченно растер её ладонью — ещё дождя нам не хватало…
— Смотри, — сказала Хороми, указывая вперёд. Там, под выплывающей из-за облаков луной, мирной цепочкой выстроились стога сена. Мы оба подумали об одном и том же, и, не сговариваясь, побежали; Хороми, мчалась, как безумная, подхватив руками подол своего длинного платья, так, что оно задралось едва ли не выше колен, и под конец чуть не обогнала меня.
После мёртвой деревни колючий стожок казался настоящим спасением. Мы блаженно зарылись поглубже; здесь, за соломенной стеной, можно было почувствовать себя в настоящей безопасности. Хороми устало зевнула — день был слишком длинным и порядком утомил нас. Я хотел было пожелать ей светлых снов, но по её мерному дыханию понял, что запоздал. И тогда я сам зевнул — и отдался во власть провидения.
xxx
Утро выдалось ещё более холодным, чем вечер, а в отсутствие завтрака ещё и более препротивным. Погода не собиралась сдаваться, и мы разумно решили немного посидеть на месте, пока не выглянет солнце, прежде чем дальше двигаться в путь. Очень уж не хотелось быть застигнутыми в дороге дождем. Да и куда нам было торопиться?
— Расскажи, — сонно попросила Хороми, выдирая из колоска мелкие зернышки.
— О чем?
— О чем угодно. Не молчать же, в самом деле…
Я долго смотрел в беспросветное небо. О чем можно рассказать? О том, как неудобно бегать в башмаках, грозящих вот-вот развалиться? Или о том, как сводит живот от голода, а ты идешь по улице, полной разряженных господ, и, как назло, прямо перед глазами — свежие, слегка присыпанные белой пудрой пряники… Или, может, рассказать о том, как я обчистил напоследок своего благодетеля, Мотта? Или о том, как из-за меня, из-за меня попал на виселицу Колотушка…
Я болезненно зажмурился. Свет наступающего дня неожиданно показался слишком резким; я лежал в собственноручно созданной темноте и отчаянно не понимал, с чего начать. И главное — поймет ли Хороми, не захочет ли уйти? Половину своих деяний, я, пожалуй, и сам себе не простил бы.
Я приоткрыл глаза. Хороми рядом сосредоточенно лущила очередной колосок, пальцы её, белые, ровные, двигались покойно и ровно, отчего у меня прошли мурашки по коже. В общем-то, ничего сложного. После Колотушки я больше ни к кому не привязывался, да и не считал нужным заводить друзей. Будет справедливо, если она все узнает обо мне, и я останусь снова один, при своих…
И я заговорил. Слова полились легко и непринужденно, будто и не было долгих размышлений, не было получасового молчания под холодным и безразличным небом. Хороми слушала, и зернышки падали с высокого стога вниз, и, подхваченные ветром, летели, теряясь в еще высокой траве. Она ни разу не прервала меня, не выказала презрения или недовольства, просто молча слушала, вынимая из небольшой кучки очередной сорванный колосок.
Наконец, я закончил. Она взглянула на меня, прищурясь, и сердце мое дрогнуло. Вот сейчас она скажет, что нам не по пути. Хотя что я несу?.. Не уйдет же Хороми от меня посреди чистого поля. Не мешает добраться до следующей деревни или города, смотря что нам выпадет. Так что ей придется терпеть меня еще сегодня, а то и завтра. М-да, не слишком удачный момент я выбрал для откровений. Дурак. Полный болван.
— Какая у тебя… Интересная жизнь.
Да уж. Интереснее некуда. Зачем я вообще все это рассказал?!
Она смахнула колоски вниз, подняла брови:
— Поможешь спуститься?..
***
Когда мы вышли на длинный прямой тракт, солнце уже разогрелось и палило изо всех сил, как в самой середине лета. Утреннего холода как не бывало, страшно хотелось пить, и ещё — прикрыть чем-нибудь голову. Поэтому, когда мы случайно наткнулись на старый, заброшенный колодец, счастью нашему не было предела.
От ледяной воды мгновенно заломило зубы, но мы пили, пили, пока, обессиленные, не рухнули на уже начавшую жухнуть траву. Хороми мечтательно потянулась, а потом задала вопрос совершенно не к месту:
— Так куда ты хочешь отправиться?
— Даже не знаю, — задумчиво ответил я. — Туда, где смогу найти подходящую мне работу…
— Работу?
— Да. То есть нет. Не совсем работу. Мне нужна мастерская зеркальщика.
Она недоуменно приподняла бровь:
— Зачем? Ты ведь сам говорил, что тебе не нравилось работать на этого… Мотта. Что он тот еще скупердяй и скандалист, и что ты давно хотел удрать от него.
— Понимаешь, — сказал я, — не все так просто. Я хочу сделать свое зеркало. А одному мастерскую выстроить не под силу. Одна только печь знаешь сколько стоит?.. Вот то-то и оно. А компоненты: известь, марганец… Да и песок не всякий сгодится. Поэтому мне нужна чужая мастерская. А как только я смогу сделать зеркало — прощайте, всякие Мотты…
Хороми смотрела заинтригованно:
— Что это за зеркало такое?
Я вспомнил Колотушку так явственно, будто старик сидел сейчас рядом с нами, и от воспоминания по коже потянуло морозом. Еще мгновение я колебался: рассказать или нет? Потом решился:
— Говорят, что можно сделать зеркало прозрачное, чистое, как слеза, как родниковая вода. И что такое зеркало наделено особой силой: оно может показать тебе все, что захочешь. Может дать тебе то, что захочешь. Может… Словом, такая вещь — это и власть, и деньги, и сила. Понимаешь?
— Не совсем, — протянула Хороми.
Я едва не хлопнул себя по лбу: конечно, Хороми могла и не знать ничего об этом, все-таки стеклянные зеркала стоят недешево, и не каждый простолюдин может себе их позволить. Порылся в мешке, достал маленький осколок, захваченный из мастерской Мотта:
— Посмотри.
Она глянула в мутное стекло, пожала плечами:
— Ничего толком не видно.
Я торжествующе поднял палец:
— Вот и я об этом! Сейчас зеркала настолько несовершенны, настолько замутнены, что от них порой прока меньше, чем от какой-нибудь ненужной утвари. А если создать иное зеркало…
— Но зачем? — она вернула мне осколок. — Зачем тебе деньги, сила, власть?
— Видишь ли, — я глубоко вздохнул. — Я хочу отомстить. А человек, которого ждет моя месть, он слишком высокого рода. К нему не подобраться просто так.
— Это та… девочка?
Я усмехнулся.
— Она уже не девочка, полагаю. Дети все-таки имеют замечательное свойство расти. А к тому времени, когда я добьюсь того, чего хочу, она уже, скорее всего, будет взрослой женщиной.
— По мне так, это глупо, — губы Хороми сжались. — Ведь она наверняка не помнит про это сейчас, а уж через несколько лет не вспомнит и подавно. Значит, и не поймет твоей мести… Зачем?
— Для этого и нужно зеркало… Я хочу, чтобы она все вспомнила. Вспомнила и ответила.
— А что, если его просто не существует? Что, если это все выдумки?
— Нет, — твердо и тихо ответил я. — Это не выдумки. Это чистая правда.
Я не стал говорить ей о маленьком прозрачном осколке, который много-много лет назад видел в руках Колотушки.
Следующая глава