Мы добрались до деревушки уже в поздних сумерках. Мимо, неся свои воды на юго-запад, неспешно текла узкая речка; сырой речной воздух привлекал вечерние стаи комаров, и мы с Хороми поминутно шлепали себя то по шее, то по спине, то по оголенным рукам.
Местные земли, где десятки, а может, и сотни маленьких сел жили от первых петухов до алых зарниц, казались мне настоящим чудом. Привыкший к городскому, пусть и бедняцкому, существованию, я с наслаждением впитывал новые ощущения. Утренний воздух вольных лугов разительно отличался от смрадной вони узких переулков; мягкое сено не шло ни в какие сравнения с жёстким полом старой ночлежки. Даже птицы, будившие нас по утрам, уже не раздражали меня своими переливистыми трелями; я привык вставать с хмарным рассветом, а ложиться с огненным закатом. Ноги несли меня вперёд без осязаемой цели; боль, месть, злость на Натана и какая-то глупая обида на Мотта (чего ещё можно было ожидать от прижимистого старика!) — все это было так зыбко, так далеко, будто осталось где-то позади, за моей спиной. И я впервые за последние месяцы подумал, как же хорошо просто жить. Жить, не думая ни о чем, не заглядывая ни назад, ни вперёд.
Найденная деревенька оказалась довольно гостеприимной; дверь нам открыли в первом же доме. Хозяйка, ещё не старая женщина, с крупными чертами лица, всплеснула руками, увидев нас, мокрых и грязных с ног до головы. За постой наотрез отказалась взять хоть монетку; по её же словам, не хватало ещё наживаться на попавших в беду. Я не стал уточнять подробности об источнике наших бед и очень скоро мы, переодетые в чистую и сухую, хоть и не по размеру одежду, уплетали за столом рассыпчатую, душистую кашу. Женщина болтала без умолку, но странный акцент поначалу ввел меня в смущение — я не мог разобрать отдельных слов. Ещё больше удивило то, что мы, оказывается, давно покинули земли приютившего нас герцогства и пришли на окраину Железняка — так называлась эта местность. Я так и не смог добиться от добродушной женщины, что такое Железняк — город ли, страна ли, — она просто не знала таких понятий. Все места, где жило хоть какое-то количество людей, здесь носили подчас весьма странные названия.
— Завтра в Крапиве будет испытание, — она вытерла мокрые руки о платье. — Если вы поспешите, то успеете к началу.
— Испытание?
Больше ничего вразумительно объяснить она не смогла. Я пожал плечами: нам никто не мешал взглянуть на все своими глазами.
***
Утром мы так и поступили: двинулись прямиком туда, куда махнула рукой добрая, но чрезвычайно суеверная женщина.
… Крапива соответствовала своему названию. Заросли дикой жгучей травы — я никогда ещё не видел, чтобы при малейшем прикосновении на коже вспухал волдырь величиной с кулак -— росли здесь повсюду, даже на обшарпанных, растрескавшихся стенах одноэтажных домов. Росли так, будто её нарочно сажали; разбитые мостовые, к которым давно не притрагивалась рука каменщика — и те были покрыты разросшимися кустами зелени. Центр города (если это был город) занимала огромная площадь, и сотни людей текли туда, чтобы поглядеть на предстоящее зрелище. Многие несли в руках предусмотрительно завернутые в листья лопуха пышные розовые цветы с толстыми шипами на стеблях, женщины щеголяли своими лучшими платьями, а мужчины отчего-то поголовно были в шляпах. Среди толпы мы с Хороми смотрелись двумя сорняками среди летнего цветника. Но, несмотря на праздничные одежды, на лицах горожан царило одинаково печальное, похоронное выражение, а вокруг стояла необычная для города тишина, нарушаемая лишь шелестом одежды и топотом каблуков. Ни лишнего брошенного слова, ни привычных переговариваний, ни детского плача, ни ругани — люди вокруг словно набрали в рот воды.
— Что происходит?
Я так и не понял — Хороми ли это сказала, или же фраза случайно вырвалась из моих уст, но на нас немедленно зашикали. Грузная баба, оказавшаяся в толкучке совсем рядом, смерила меня неодобрительным взглядом, и я едва успел увернуться от занесенного локтя. Мне пришлось на секунду выпустить ладонь Хороми из своих пальцев, а, когда я обернулся, её уже не было рядом.
Я вдруг испугался. Проклиная все на свете, расталкивая людей, кинулся расчищать себе дорогу. Но серого платья, приметного среди моря алого, жёлтого и голубого, нигде не было видно. Толпа, как набухшее резиновое тесто, выталкивала меня из своего нутра; я рявкнул на одного, не церемонясь, толкнул другого, наступил на ногу третьей — тщетно. Хороми словно канула в воду.
У меня все внутри сжалось. Только бы она не заблудилась, не потерялась.
Только бы с ней ничего не случилось… зачем, зачем я привёл её сюда?! И приперло же… шли бы своей дорогой дальше. Нет же, приспичило — испытание, видите ли… В чужом городе, среди чужих людей — что здесь такого любопытного можно выследить?!
Я хотел было крикнуть, позвать её, но в горле пересохло, а вместо голоса изо рта вырвалось сипение. Где-то впереди пронзительно завизжала труба; толпа крутанулась невидимым водоворотом, раз, два, и на счёт три вынесла меня в первые ряды.
… Площадь и впрямь была огромной. Только площадью назвать её язык бы не повернулся — большое, тщательно выкошенное поле (неужто крапивное?). В самом центре стоял сколоченный из темных досок помост, рядом кривой, кособокий сарай с односкатной, резко наклонившейся крышей. На помосте стояли люди.
Чернобородый мужчина средних лет держал в руке позолоченную трубу. Он внимательно разглядывал колыхавшуюся толпу, будто выискивая кого-то взглядом. Потом, очевидно, это занятие ему надоело; он опустил глаза и более уже не поднимал их. По правую руку от него — еще один, жилистый, крепкий, ниже его на голову. По манере держаться, по спокойному, уверенному выражению лица я отчего-то сразу признал в нем главного.
Остальные на помосте были девушками. Да какими! Будто здесь собрался самый цвет королевского двора: великолепные платья, украшенные драгоценными камнями, широкие юбки, пошитые из десятков метров дорогих тканей, узорчатые декольте и кружевные подолы, тонкие талии и бледные аристократичные лица. У одной из них, в голубом, я заметил среди роскошно убранных волос маленькую сверкающую корону. Все они выглядели одинаково — если не испуганно, то растерянно уж точно. Коронованная особа стояла поодаль от всех, и высокая, рослая барышня рядом с ней что-то успокаивающе ей шептала.
Я закрутил головой по сторонам, надеясь обнаружить поблизости Хороми. Первый страх схлынул, и я уже гораздо спокойнее подумал о том, что все-таки придется дожидаться окончания представления, чтобы отыскать её — в такой-то толкотне шансы мои слишком малы…
— Начинаем! — крикнул бородач, и все сразу смолкло. Даже напекавшее солнце ушло за тучи, и стих, замер малейший ветерок. — Начинаем испытание! — повторил он едва ли не с угрозой, и у меня от этих слов продрало морозом по коже.
***
Важилеска рано осиротела. Королева-мать занималась дочерью не только из-за любви к ребенку, но еще и потому, что её обязанности другого не предполагали. В стране правил маг, колдун, называйте как угодно, прятавшийся за ширму вечного матриархата. Он же устраивал испытания для очередной принцессы — надо полагать, не для подтверждения крови.
Поэтому, когда умерла королева, Важилеске всем сердцем захотелось умереть вместе с ней. Она весьма смутно представляла, что ждет её дальше; несколько лет до шестнадцатилетия прошли как в тумане. Мать никогда не рассказывала ей о том, как именно сама надела корону, и потому к первому дню первого месяца осени полудевочка-полудевушка оказалась совершенно не готова. Бродившие среди придворных перешептывания пугали её до смерти; рассказывали, что надо набрать голыми руками мед диких пчел, станцевать с ожившим покойником, найти на болоте отвратительную бородавчатую жабу и поцеловать её; что колдун не брезгует ничем, и что бывали случаи, когда место принцессы занимала одна из её фрейлин.
Такие случаи и впрямь были. Королева вела свой род как раз от дочери придворной дамы; Важилеска хорошо помнила маленькую галерею из нескольких портретов в большом праздничном зале. Победителей, как известно, не судят, но кому хотелось бы оказаться на месте побежденной, особенно, когда та сгинула в яме со змеями, не сумев добыть самую ядовитую из них…
Она старалась не плакать, но выходило худо. Ей всего шестнадцать, почему, почему именно она должна умереть сегодня? Почему её просто не отпустят, и пусть садят на трон кого вздумается, Важилеска может отдать корону прямо сейчас. Она не удержалась и всхлипнула, пряча дрожащие руки в складках широкого платья. Казалось, что толпа вокруг помоста жадно глядела за каждым движением принцессы — чисто дикие звери. Марила, подруга, что-то успокаивающе говорила шепотом — Важилеска не понимала ни слова. Впрочем, спасибо Мариле, что, рискуя собой, отправилась вместе с ней сегодня, в числе двенадцати фрейлин. Если она сможет стать королевой, она не забудет подругу.
Если сможет…
— Начинаем! — рявкнул распорядитель, и колдун рядом с ним лениво повел плечами. — Начинаем испытание!
***
…Согласно жребию, Важилеска должна была идти второй — впрочем, о каком жребии могла идти речь, если судьба каждого волоска на ее голове зависела от этого страшного коренастого человечка, которому, казалось, и дела-то никакого до всего происходящего не было.
Небо закрылось тучами, и сильно припекавшее солнце скрылось за серой пеленой. Принцесса смогла перевести дух: под палящей жарой все время хотелось грохнуться в обморок. Она украдкой вытерла слезы и задержала дыхание. Если она не проиграет сама, вокруг слишком много желающих подтолкнуть её в пропасть. Правда, приглядеться, так ни одна из девушек не выглядела спокойной — все они страшно нервничали и старались не смотреть друг на друга. Это немного ободрило и отвлекло Важилеску. Пусть рядом соперницы, но, когда ты не один, все равно легче.
И место-то выбрано что ни на есть самое треклятое, стоящее на костях — Крапива.
Первая фрейлина, в розовом атласном платье, шатаясь, как былинка в голом поле, подошла к сараю. Взялась за старую, всю в щербинах, деревянную ручку. Важилеска невольно обернулась: колдун смотрел прямиком на принцессу, не обращая никакого внимания на испытуемую. Она вздрогнула и отвернулась; фрейлина вошла внутрь и дверь сарая сама собой захлопнулась с глухим стуком.
— Ты справишься, — сказала ободряюще Марила. — Ты ведь наследница Железняка, ты не можешь не справиться…
Раздался истошный визг. Девушки дружно сделали шаг назад; дверь распахнулась, как от сильного толчка, и из нее выскочила фрейлина — с широко раскрытыми от ужаса глазами и белым, как снег, лицом. Не переставая визжать, она трясла поднятой рукой, на которой висела, крепко вцепившись зубами, жирная крыса.
Крыса!
Вокруг укушенной мгновенно образовалось много пустого места. Кое-кто из девушек упал без памяти, других трясло, как в лихорадке. Чей-то безумный крик больно ввинчивался в уши; через мгновение Важилеска обнаружила, что это кричит она сама, ухватившись за Марилу; подруга, несмотря на бледность, держалась намного лучше наследницы.
Принцесса заставила себя разжать руки и отойти от фрейлины. Проклятие, наверняка колдун все видел. Она закусила губу и мерно, тихо задышала: один вдох, медленно, на раз-два выдох; один вдох, медленный выдох…
Девушка в розовом вдруг споткнулась и упала лицом вниз, на свежескошенную крапиву. Широкий подол разметался вокруг нее, как крылья чудной бабочки; крыса, помедлив, выпустила жертву, метнулась в сторону и исчезла.
— Твоя очередь, — прошептала Марила, а Важилеска все смотрела на розовый атлас. Встанет или нет? Встанет…
— Ваша очередь, принцесса, — напомнил распорядитель, и колдун повернулся в её сторону. Нет, не встанет. И через минуту она, Важилеска, будет лежать рядом.
Что ей делать? Что? Сорвать с головы корону и бросить под ноги истинному правителю? Но всем известно, что за этим последует. Смертная казнь через усекновение головы. Нет уж, она попытается. Она должна попытаться: вряд ли крысы кусаются так же страшно, как топор.
Интересно, как прабабка осмелилась свергнуть действующий род, зная, что ждет в дальнейшем её собственную дочь? И внучку… и правнучку.
Она взялась за отполированную чужими прикосновениями дверную ручку. Ей просто нужно справиться.
***
В сарае было пыльно и немного темно; солнечный луч, пробивавшийся через плохо подогнанные доски, придал Важилеске смелости. Она шагнула на самую середину и осмотрелась. Тихо, ни звука. В чем же испытание?
Достань двух крыс, одну мертвую, одну живую, зазвучал в голове негромкий голос. Достань двух крыс. Одну мертвую, одну живую.
Она растерянно обернулась. Достать? Как?
Солнечный луч вздрогнул, на полу, среди сора и пыли что-то блеснуло. Что-то маленькое и острое; повинуясь инстинктам, принцесса нагнулась, вытащила, оттерла грязь. Маленький треугольный осколок стекла. Очень гладкого, покрытого с одной стороны светло-серым напылением. Она повернула стеклышко на свет, поднесла к глазам. Из осколка на неё смотрела красивая незнакомка со светлыми, зачесанными в высокую прическу волосами, в которые была воткнута маленькая сверкающая корона. Едва не закричав, принцесса отбросила стекляшку в сторону, и в это мгновение из угла выбежала крыса.
Толстая, с отвратительно розовыми лапками и длинным голым хвостом, черные глаза-бусины уставились на нее, словно примеряясь к жертве. Когда-то давно у Важилески была смешная беленькая мышка, очень смышленная; по команде она стояла на задних лапках и бегала по кругу. Но маленькая мышка и огромная крыса — это не одно и то же.
— Стоять, — тоненько сказала Важилеска, с ужасом, совсем не по-королевски вжимаясь в отсыревшую стену. Совсем рядом с голубым бархатом рукава полз, быстро перебирая лапками, черный паук; принцесса не обратила на него никакого внимания. — Стоять!
Крыса прыгнула. Острые коготки прошлись по нежной ткани, разрывая тончайшее, шитое лучшими мастерицами Железняка, кружево; забывшись от страха, принцесса схватила животное рукой поперек тела и изо всех сил швырнула от себя подальше. Она не видела, как в крохотном стеклянном треугольнике мелькнула и исчезла темная тень, и скрылся на мгновение солнечный луч. Крыса громко взвизгнула и упала замертво.
Некоторое мгновение Важилеска стояла не шевелясь. Её било крупной дрожью, и непослушные руки, вцепившиеся в голубой бархат, никак не желали отпускать его. Потом она упала на колени, и заревела навзрыд, и захохотала, как сумасшедшая. Достань двух крыс — мертвую и живую. Одну мертвую и одну живую. Вот одна, мертвая, мертвее не придумаешь. Это она, принцесса, убила ее собственными руками…
Маленький стеклянный треугольник одобрительно подмигнул. Истерика прекратилась сама собой, Важилеска перестала плакать, села — прямо в грязь и сор. Показалось? Или нет?..
Она подползла на коленях, подняла стеклышко, осторожно сдула с него пыль. Смотреть не решилась — сунула в лиф. Как бы там ни было, это знак ее первой удачи на испытании.
Сзади мелькнуло серое, длинное, и чьи-то острые зубы вонзились в нежную кожу чуть выше локтя. Она закричала, вскакивая с пола и стряхивая с себя тварь; крыса только плотнее сжала челюсти. И тут же запищало, зашуршало, задвигалось со всех сторон: неизвестно откуда, в сарай ворвались полчища грызунов.
Одна живая, одна мертвая. Живая и мертвая. Мертвая… Это было важно, очень важно. Едва не теряя рассудок, она схватила обмякшую крысу с пола и вырвалась наружу, туда, где был свет, чудесное крапивное поле и не было серых, мерзких, отвратительных тварей с голыми хвостами.
Дверь сарая сама собой тихо захлопнулась за спиной. Крыса, висевшая на плече, разжала наконец зубы и плюхнулась жирным тельцем на скошенную траву. Важилеска с отвращением бросила вторую и перегнулась пополам: утренняя еда давно просилась наружу.
«А вы неплохо справились, принцесса».
И тихий смешок.
***
…Та, что в розовом, лежала и не двигалась. Со своего места я видел, как беспомощно озирается девушка с короной в светлых волосах. Пресветлые небеса, что же это за испытание такое? Быть загрызанной крысами в шестнадцать-то лет?!
Внутри меня все кипело от негодования. Занесло же в эти проклятые земли. И, раздери вас всех на части, почему все молчат!
Люди вокруг явно не торопились разделять мое возмущение. Лишь одна женщина, с маленьким, нервно подрагивающим ртом, сказала тихонько:
— Бедная… Мало ей сиротой было остаться, так и сама душу отдаст. А все это отродье ненасытное, развлекается. Все ему не хватает…
— Тихо, — зашипел мужичок в широкополой шляпе, почти полностью закрывавшей его худое лицо. — Ты что это вздумала — поперек идти? Али не знаешь, каково это? Забыла?..
Женщина дернулась и замолчала, и уголки её рта опустились еще больше, поникли, будто увядшие листья. Я не удержался, протолкнулся поближе:
— Простите, я не из этих краев… Что это все значит? Что за…
— Тише, тише, — она испуганно закрутила головой. — Смотрите, и сами все поймете.
На нас стали оглядываться, но я не утратил настойчивости, наклонился к самому её уху:
— Рассказывай, а то закричу во весь голос.
Я попал очень верно: женщина съежилась в размерах, забормотала:
— Тише, господин, если в вас есть что святое… Снесут, как пить-дать, головенку-то снесут обоим. Не любит господин колдун, когда ему мешают-та…
— Тогда говори. — Я крепко держал её за локоть, сбежать она не могла; только облизнула пересохшие губы:
— Тихонечко разве что… Видите вон ту девушку, в платье из голубого бархату? Это наша принцесса, светлая девочка, Важилеска… Тот, весь в черном — железняковский колдун. Он тут всем заправляет, и не дай чего не так, или ослушается его кто — сразу на плаху. Да ладно бы на плаху, а то бывает, и собакам скормит, или утопит заживо… Любит он энта развлекаться очень, да. Смерть у него вроде забавы, как ручная зверушка.
Колдун? Что за глупости — в наших краях не была зла хуже, чем городовые да караул, да еще озлобленные, избалованные герцогини… Но чтобы колдун? Прямо сказка для детей, чтобы покрепче напугать на ночь. Я не поверил своим ушам:
— Как это?
Она часто заморгала, дернула меня за рукав:
— Обыкновенно… Вот и сейчас того, развлекается он. Ищет достойную, на престол-та. Мать-королева умерла давно, вот и ждали, пока принцессе шестнадцать стукнет. Чтобы выбрать новую королеву.
Я почти убедился в сумасшествии всего происходящего:
— А если не сможет?
Женщина снова заморгала, глаза её стали влажными:
— Судьба такая… А что делать. Будет та, что пройдет все испытания до конца.
— А много их, испытаний?
Она покачала головой:
— Это уж как он решит. В прошлый раз, когда я еще совсем малой ходила, было три. А как сейчас будет, никто того наперед не знает.
Меня больно ударили в спину; женщина, улучив мгновение, вывернулась и тут же скрылась из вида, а сзади снова неприветливо постучали кулаком:
— Отстань подобру-поздорову от всех. Коль заявился сюда, стой да помалкивай. Понял?
Я благоразумно решил не вступать в долгие беседы и на всякий случай не оборачиваться. Поднырнул под чьи-то руки и пролез вперед, поближе, чтобы ничего не упустить.
Юная принцесса как раз подходила к темному сараю, теперь казавшемуся мне преисподней, и я сжал кулаки. Проклятье, и почему я всего лишь обычный зеркальщик? Меч бы, или булаву, или, на худой конец, дубинку — и вот уже смелый рыцарь сносит голову черному злодею…
Я горько усмехнулся своим мыслям. Театр на подмостках. Фарс чистой водой. Убогое комедианство. Даже за Хороми не смог уследить, куда тебе тягаться с колдуном. Рыцарь…
Неужто никто никогда не пробовал справиться с ним? Я огляделся. Стоят, переминаются с ноги на ногу, большинство не смеет даже поднять взгляд. Это он их так запугал? Держит в узде, значит?
«Судьба такая… А что делать».
Я сжал зубы так, что они заскрипели
***
На сей раз первая очередь выпала Важилеске.
Теперь она была почти уверена, что жребий целиком в руках колдуна. Что это он решает, кому пришло время умирать.
…как странно, что укус почти не болит…
В замешательстве Важилеска потерла руку. Мысли тянулись, как длинные нити разноцветной пряжи, сбивались и запутывались сложными узелками. Столпившиеся вокруг фрейлины смотрели на неё с затаенной надеждой. Согласно закону — а закон здесь был один, ЕГО слово — девушки избавлялись от очередной ступени испытания, если его проходила принцесса.
Можно сказать, она только что спасла одиннадцать жизней. Не то чтобы
Важилеска не была рада этому — но точно испытала бы облегчение, займи её место сейчас кто-нибудь другой. Как же хотелось бежать, бежать отсюда, куда глаза глядят! Да только от колдуна далеко не убежишь. Этот найдёт… Везде найдёт.
Глаза у него страшные. Янтарные, как у кота. Нечеловечьи глаза. Она вздрогнула, и ни к месту мелко застучали зубы. Хотя отчего же, очень даже к месту — вон как знобит, пробирает холодом, несмотря на палящее солнце.
Марила успокаивающе сжала её ладонь. Марила высокая, статная, даже крупная. Мать не хотела брать её в фрейлины, экая, мол, страхолюдина вырастет, косая сажень в плечах, не девка, а чисто мужик будет! Важилеска еле уговорила тогда королеву. И не зря — подруга всегда выручала её в детстве. Заступалась и защищала, даже от приступов гнева матери. Кто сказал, что принцессы растут, будто нежные цветы на королевских балконах?..
И сейчас Марила с ней, не побоялась отправиться на испытание. И теплом от неё тянет среди лютого холода, и спасением, и спокойствием. Принцесса сжала широкую ладонь в ответ. Жаль, нельзя пойти вместе.
Зазвучала труба, и Важилеска перестала думать. Озноб снова охватил её, и она не могла больше ни на что смотреть, как на большой покатый помост.
— Испытание продолжается! — крикнул трубач. — Соберите горсть семян полыни в память почившей королевы!
Полынь — трава скорби. Трава траура и смерти; только что ж такого в том, чтобы сорвать горсточку мелких семян?..
От помоста тридцать шагов. Там остались фрейлины и Марила; вокруг чистое, пустое поле. За его краем безмолвно волнуется толпа. Боятся за принцессу? Или безразлично ждут, потому что так приказал колдун?
Она одернула себя. Надо найти полынь. И, может быть, это все наконец закончится.
Словно тяжёлый, натужный вздох прокатился волной по молчаливой публике, и почти сразу же завизжали на помосте.
До последней минуты Важилеска предпочла бы не знать, что там, за спиной. Но она все-таки обернулась.
На нее бежали головы. Мёртвые, скалящиеся жёлтыми, выгнившими зубами, они подпрыгивали и катились вперёд. В грязные, свалявшиеся волосы, были воткнуты серые сухие метелки; у кого-то трава торчала из-за уха, у кого-то — прямиком из глазницы. Одна голова, встретившись с принцессой взглядом, весело улыбнулась и лязгнула зубами.
Важилеска остолбенела.
Молча беспокоилась, волновалась толпа, прибоем приливая к небольшому заграждению. Пристально смотрел за испытанием колдун. Шумели, трещали, точно набитые камнями, головы, и неслись вперед, едва огибая маленький островок, на котором стояла дрожащая осиновым листом на ветру принцесса.
Тщетно борясь с охватившим ее ужасом, она закрыла глаза.
Руки сами собой сплелись в тугой замок, ноги прочно вросли в землю. Не видеть. Не слышать. Глухая тишина заменила ей царивший вокруг беспорядочный шум. Мертвая тишина — будто ей плотно залепили воском уши.
Только бы удержаться, не дрогнуть.
Стало очень, очень холодно.
А мертвое море неслось дальше вперед. Оставшиеся ряды разрозненно разошлись по сторонам; одна из голов споткнулась, замерев на секунду, потом высоко подпрыгнула и покатилась дальше.
Тогда Важилеска открыла глаза и побежала. Но не от своего кошмара, а к нему. Тяжелое платье мешало и путалось в ногах; Важилеска подхватила на бегу юбки, подняла как можно выше. Голубые кружевные туфельки слетели одна за другой, крапивные пеньки ощутимо кололи нежные ступни; она бежала, как сумасшедшая, захлебываясь враз сгустившимся холодным воздухом. Тугое ожерелье на шее душило колючими камнями, принцесса рванула его, и белые капли жемчуга рассыпались по её следу перламутровыми слезами.
Последняя голова прыгнула, потом ещё раз — нерешительно. Медленно остановилась и повернулась. Важилеска остановилась тоже; руки ее совсем по-стариковски дрожали.
Блеклые выцветшие глаза смотрели, не мигая, с узкого, аристократичного лица. Багрово-синие пятна покрывали впалые щеки; уже нельзя было различить ни маленькую родинку в углу тонкого рта, ни набрякшие от болезни мешки под глазами. Уже трудно было узнать в грязном цвете спутанных и свалявшихся волос цвет золотистой пшеницы — такой же, как у локонов самой Важилески.
Принцесса, задыхаясь, упала на колени и выпустила из рук все юбки разом. Двумя жгучими дорожками побежали по щекам слезы; даже в то кошмарное утро, даже в тот день, когда она стояла у чёрной ямы, ей не было так страшно и больно. В отчаянии она протянула вперёд ладонь:
— Мама…
Рот её скривился и задрожал от беззвучных рыданий, голос сошёл на тихий шёпот. Голова непонимающе моргнула.
Важилеска бессильно опустила руку. Ей бы закричать, заплакать навзрыд, но где, где взять для этого сил? Почему, почему все так? О небо, за что ты меня так караешь?
Невидяще она посмотрела в ту сторону, где стоял колдун. Нож, дайте нож — она вонзит острую сталь в это чёрное сердце, она убьёт его недрогнувшей рукой. Она уничтожит, раздавит эту ухмыляющуюся тварь, питающуюся чужой болью!
Во внезапно поднявшейся изнутри ярости, в полыхающей ненависти Важилеска рванула ворот платья. Тонкие пальцы соскользнули вниз, и острый осколок сквозь мягкую ткань распорол нежную ладонь. И, как только голубой бархат окрасился кровью, принцесса прозрела.
Королева-мать исчезла. Вместо неё мерно покачивался на слабом ветру куст-шар, размером с человеческую голову, а из него торчало несколько веточек полыни.
Не колеблясь, Важилеска схватила полынь пригоршней, обдирая рассыпающиеся сухие семена. Ветер дунул сильнее, и освободившееся перекати-поле помчалось дальше на юг, мимо помоста и онемевших фрейлин.
Колдун поднял над головой руки и медленно, три раза подряд, хлопнул в ладоши, подражая аплодисментам.
***
Никогда я ещё не чувствовал себя таким бесполезным.
Конечно, можно было бы перепрыгнуть через низкую изгородь и броситься на помощь принцессе. Или попытаться добежать до помоста, чтобы голыми руками придушить коренастого человечка. Или, выхватив трубу из рук глашатая, разбить её об голову негодяя. Или…
Что-то мне подсказывало, что ни один из этих способов никуда не годится. Если все, что рассказала та женщина, правда хотя бы наполовину… От злости я ударил кулаком по щелистой ограде; меня недовольно пихнули в бок:
— Эй, ты! Полегче!
Я прикусил губу так, что она немедленно вспухла. Проклятье!
Ни одной хорошей, спасительной мысли не приходило в мою глупую и пустую голову. Я мучительно вспоминал все, что слышал раньше о колдунах; детских сказок рассказывать маленькому нищему было совершенно некому, а Колотушка вбивал в меня исключительно воровские знания. Всё, что я мог вспомнить, ограничивалось обрывками, слухами, перешептываниями среди такого же малолетнего уличного сброда.
— Говорят, на старом кладбище, том, что в правой части города, поселился колдун.
— Ага, ври больше!
— Сам ты врешь! Большой такой, плечистый, и с чёрной бородой. Говорят, мертвяков по ночам поднимает да болтает с ними о своём…
— Ну ты и заливать!
Или:
— Горбунья из пекарни, той, что возле рынка, себе бормочет, бормочет что-то под нос. Хозяин-то на неё возьми да прикрикни.
— Ну и что?
— Что, что! Слег он на следующий день да помер, а от чего, не знает никто…
На моих землях колдовство было сродни чему-то далекому, непонятному. Если кого и винили в наговорах, то это считалось очень серьёзным обвинением, поскольку за подобный проступок полагалось четвертование с последующим сжиганием тела. На моих землях колдун не мог править целой страной, и уж тем более выбирать по своему вкусу правителя.
Потому до последнего я думал, что женщина приукрашивает способности коренастого человечка. Что стоявший на помосте просто хорошо умеет запугивать людей. В конце концов, что ж сложного в том, чтобы поймать парочку крыс и запустить их в сарай? Так колдовать может любой семилетний мальчишка…
…Когда первая голова выпрыгнула из земли в десяти метрах от ограждения, толпа в испуге отхлынула назад. У меня на затылке зашевелились волосы; проклятие, да что же это такое?
Что ЭТО ТАКОЕ?
В нищую бытность я знавал одного бедолагу с отмороженной кистью, который мог заговорить зубы любому горожанину, а другой, здоровой рукой, утянуть у него кошелек. Известен был мне один конокрад, умевший отлично наводить слепоту и заставлявший видеть то, чего нет. Ходил у меня в друзьях и воришка, чей шепчущий голос усыплял на счет три.
Но людей, способных навести морок на несколько сотен горожан, я не видел ни разу.
Теперь я начал понимать, почему колдуна здесь боятся. Посмотришь не так, и заставят скакать по полю отрубленной головой, а то и в сарай запрут на потеху крысам.
«Не любит господин колдун, когда ему мешают-та».
Странно, что вокруг человека в черном нет никакой охраны. Неужели он так уверен в своем могуществе, неужели ничего не боится? Случайной стрелы, отравы в еде, да хотя бы разъяренной толпы? Если так — то плохо дело.
Очень плохо.
***
Горсть семян упала на землю. Она прорастет в будущем году, когда весна оживит спящую землю после долгого холода. Будет ли Важилеска вместе со всеми радоваться наступающему теплу или третье испытание погубит ее?
Фрейлины, окружившие её, что-то говорили, дотрагивались до голубого бархата платья; в их голосах сквозили и радость, и надежда, и боязнь: кто окажется следующей? Важилеска с трудом их слышала.
Что-то здесь было не так.
Он позволил ей победить.
Он играл с ней, как сытый кот играет со случайно пойманной мышью; в глотку уже не лезет, а вот для забавы — в самый раз. Он играл… а значит, приготовил напоследок нечто совершенно чудовищное.
— Третье испытание! Третье и последнее! — многозначительно выкрикнул глашатай. Мерзко скрежетнула труба; Важилеске захотелось заткнуть уши.
Вот все и кончилось. Она не пройдет этого испытания. Не пройдет. Это было ясно с самого начала. Ей вдруг стало до отвращения тоскливо. Надо было выпить яд, как советовала няня. И пусть…
— У нее оберег! — вдруг закричала Марила, осуждающе глядя на нее. — Шарлатанка! Обманщица!
Важилеска с удивлением подняла глаза. О чем она?
Фрейлины, испуганно переглядываясь, молча пятились от нее. Марила одна оставалась рядом; она с силой схватила руку принцессы и высоко вздернула вверх:
— Смотрите! Смотрите все. Она лгунья!
Марила, что ты такое говоришь? Что ты…
В испачканной кровью руке блеснул треугольный стеклянный осколок.
В груди вдруг закончился воздух.
— Это… это не мое, — чуть слышно сказала принцесса. — Это было в сарае…
— Я же говорила! — торжествующе воскликнула фрейлина.
Важилеска будто провалилась в мутный сон. На краю сознания она слышала безостановочный говор подруги; на помосте объявились какие-то люди, ей самой заломили руки за спину. Тугая веревка больно обхватила запястья, голубой бархат покрылся грязно-красными пятнами.
Марила… зачем?
Она еще не верила. Она еще смотрела сквозь пелену перед глазами на высокую, рослую фрейлину. Так просто. Так глупо. Предать, выбросить. Словно ненужный хлам в помойную яму.
— Зачем? — спросила она, едва двигая губами. — Зачем, ведь мы…
— Твое время кончилось, — насмешливо сказала Марила. — Разве не твоя прабабка села на трон, подтолкнув в спину оступившуюся? Пришла пора расстаться с короной. А третье испытание я пройду и без твоей помощи.
И отвернулась, изящно приседая перед колдуном.
***
Третье испытание. Последнее…
Я уже почти поверил, что все кончится хорошо. Что обойдется без стороннего вмешательства. Возможно, все увиденное — просто часть некого представления для посвященных? И принцессу ждет в конце удачная коронация?
Фрейлины, окружавшие её стайкой, по-видимому, тоже надеялись на хороший исход. Их щебет был слышен даже мне за треклятой изгородью.
«Любит он энта развлекаться очень, да. Смерть у него вроде забавы, как ручная зверушка».
…Вряд ли третье испытание будет выглядеть как увеселительный праздник.
Внезапно фрейлины разом отпрянули от принцессы, как от прокаженной. Одна из них осталась стоять рядом; схватила тонкую руку и вздернула ее вверх.
Что это? Кровь?
Маленькое и яркое ослепительно блеснуло на солнце.
— Смотрите! Смотрите все. Она лгунья!
Что творится, нечистый вас всех раздери?
Откуда ни возьмись, появились солдаты в строгих черных мундирах. Вывернули девчонке руки за спину, один небрежно подтолкнул носком сапога упавшую маленькую корону. Лицо принцессы сравнялось цветом с мрамором; фрейлина, все это время бывшая поблизости, очень мило улыбалась и что-то негромко говорила. Остальные в ужасе жались в сторонке; каждая сейчас больше переживала за свою судьбу, чем за несбывшуюся королеву.
Я досчитал до трех и, ухватившись за изгородь, рывком перевалился через нее.
Хорошо, что колдун как раз был очень занят низверженной. Хорошо, что боявшиеся его люди предпочли не останавливать меня, а может, были слишком заняты развернувшейся сценой.
Как бы то ни было, до помоста я добрался в два счета. Черные мундиры ошарашенно взирали на меня — наверное, просто не привыкли к такому нахальству. Я не стал отвлекаться на них, оттолкнул фрейлину-дылду и прыгнул на коренастого человечка.
Удар пришёлся точнехонько в грудь, мы вместе рухнули на занозистые доски. На его стороне были опыт и сила, на моей — упрямство и невыносимое желание выйти живым из всей этой переделки. Я как следует лягнул его коленом в нужное место; он скорчился и неожиданно ударил меня лбом в лицо.
Зажимая рукой окровавленный нос, я ускользнул от второго удара, чтобы нарваться на третий, под дых. И в этот момент кто-то сзади огрел меня по спине.
Колдун поднялся, медленно отряхнулся. С наслаждением пнул меня ногой.
— Эге, да он не местный, — насмешливо и ужасно гнусаво сказали за спиной. Мне очень хотелось встать и плюнуть в лицо решившему блеснуть умом, но колдун быстро предупредил это желание очередным пинком.
Даже в мастерской Мотта, у разбитого зеркала, я не ощущал такой безысходности. Мне остро захотелось обратно: подальше от глупых подвигов и путешествий, прекрасных принцесс и колдунов к толстому и жадному зеркальщику, отрабатывать долг. Неизвестно, куда бы меня занесли мечты, но я вовремя вспомнил, что Мотт немного мёртв. Возвращаться к мертвецам — очень плохая примета.
Да меня, пожалуй, и не отпустят так быстро.
— Этого в подвал, — распорядился колдун, пнув меня напоследок. — Её… — Тут он задумался. — Её в…
— Стойте! — закричал я изо всех сил. Солдат, схвативший меня за шиворот, замешкался. Я дернулся и на мгновение оказался возле ног принцессы, там, где что-то сверкнуло.
Треугольное… Маленькое… Блестящее.
Это был осколок зеркала.
Тот самый, который мне когда-то показывал Колотушка.
Солдат весьма грубо схватил меня за шиворот, поставил на ноги и отвесил знатную затрещину.
Я согнулся, всем видом показывая, как мне больно, и заглянул в осколок. Я очень хотел убедиться, что держу в руках то, что искал годы. Сквозь налипшую грязь в восхитительно прозрачном стекле я отчётливо увидел перемазанный кровью нос.
***
… Вокруг шумели люди. Радостно кричала и размахивала алым платком женщина в синем платье; старик с трясущейся головой пытался пробиться в мою сторону, к самой изгороди. На плечах у высокого мужчины сидела, вцепившись в его волосы, курносая, веснушчатая девочка. Небывалый гвалт заполнил все от земли до небес; люди толкались, ругались, хохотали, обнимались, свистели и отдавливали друг другу ноги.
— Да здравствует королева!
— Ура!
— Железняк! Железняк!
Я ничего не понимал. Где помост, где измученная девушка, где страшный колдун? Опомнившись, я схватился за нос — целее некуда. И только потом разжал ладонь.
Это был он. Я едва не заплакал — от счастья, от пережитого, от истекшего сумасшедшего дня, и тут меня схватили за локоть. Я мгновенно сжал кулак и резко повернулся.
— Чуть не потерялись, — шумно выдохнула Хороми. — В этой треклятой толпе попробуй кого сыщи… Смотри, коронация началась!
Хороми нашлась!
Какая ещё коронация?!
— Да смотри же!
Я перевёл взгляд туда, куда она показывала. На каменном возвышении стоял огромный, великолепный трон, блистающий в солнечных лучах зелёными, кроваво-красными, белыми камнями. Позолоченная спинка тянулась вверх удивительной формы кристаллом. Позади и по бокам стояли гордые своей службой офицеры, в мундирах, отделанных золотым же шитьем.
Я моргнул. На троне восседала светловолосая девушка в голубом платье, и как раз сейчас над ней подняли роскошный семизубый венец, чтобы возложить его на чуть склоненную голову.
Я решительно, решительно ничего не понимал.
Следующая глава