Глава 4

Город был вдребезги пьян. Веселье проникало даже под окна нашей дешёвой гостиницы, где покачивающийся из стороны в сторону уличный музыкант пытался наладить разбитый инструмент. Визгливые звуки жутко терзали слух; не выдержав, я захлопнул ставни — уж лучше сидеть в духоте, чем наслаждаться подобной игрой.

Хороми сидела на краю кровати и занималась тем, что сплетала и расплетала свои тонкие пальцы. Очень изящные для обычной крестьянки. Слишком белые для чёрной работы.

Неприятно удивленный неожиданной мыслью, я остановился посреди комнаты.
Хороми посмотрела на меня: в больших серых глазах, обычно выражавших спокойствие, искрилась непонятная радость. Щеки её, прежде мраморно бледные, разгорелись пунцовым цветом.

— Как здорово, что мы оказались на коронации, — искренне сказала моя спутница. — Я никогда, нигде такого не видела!
— Ничего особенного, — пожал я плечами. — Шум, гам и грязь, да все пьют больше обычного.

Она ответила слегка раздраженно:
— Но ведь ты сам хотел посмотреть на это. И потом, разве не чудо их принцесса?

Мертвые скачущие головы встали у меня перед внутренним взором, и я был вынужден не согласиться с ней. В некоторых случаях любоваться красавицами довольно сложно.

— Мы теперь заперты здесь на несколько дней, — сказал я примиряюще. — Пока улицы запружены, выбраться из города без того, чтобы не влезть в неприятности, будет довольно сложно. И я не вижу в этом особых прелестей.
— Ну и что, — прищурилась Хороми, — разве мы не можем пойти к ним, туда, наружу, чтобы разделить со всеми праздник? Для чего сидеть взаперти в этой комнате, — она огляделась и поморщилась, увидев на стене мирно замершего таракана, — в этой духоте и полутьме?

Глухое недовольство шевельнулось во мне. Что это на нее нашло? Откуда эта тяга к сомнительным увеселениям? Почему ее бросает из стороны в сторону: то тихая скромность, то кража кошелька, и чего ждать дальше — не предаст ли она меня также просто, без задней мысли, как спасла?

Хороми легко встала, подошла к окну. Распахнула заново ставни — теперь с улицы доносилась чья-то громкая перебранка.

— Посмотри же, — сказала она, вывалившись из окна по пояс и указывая на западную сторону площади, хорошо видную из наших апартаментов, — посмотри!

На площади веселье было в самом разгаре. Сколоченные из свежеструганных досок подмостки уже заняла очередная труппа. Из-за ширмы вовсю скалили зубы комедианты; плавно двигался по высоко натянутой верёвке акробат. Худая девица в алом трико подбрасывала в воздухе пять спелых яблок; красные плоды яркой мельницей вертелись у неё в руках. Юркая девчонка носилась с большой шляпой перед толпой, призывая бросать в черное нутро больше монет. Чуть поодаль три неудачника из числа зрителей состязались за звание первого площадного лучника.

Мне отчего-то сделалось тоскливо.

— Идём, — она потянула меня за рукав. — Идём. Посмотрим хоть одним глазком на чужую жизнь.
— В которой ты чувствуешь себя слишком превосходно, — не удержался я. Горечь, упрёк и сарказм прозвучали одновременно и чересчур явно.

Смотря в распахнутое окно, я слышал, как позади громко захлопнулась дверь. И в этот раз мне совершенно не хотелось никого останавливать.

***
В сгущающихся сумерках шум, доносившийся с вечерних улиц, становился все более тревожным. Обилие обычных горожан сменилось наплывом подозрительных личностей; из-за угла дома доносились то нежная возня влюблённой парочки, то звуки короткой потасовки, то чьи-то манерные повизгивания.

На звук моих нервных шагов заявилась служанка. Попросила быть сдержаннее, «ибо господа посетители шибко недовольничают». Мысленно проклиная строителей, не заложивших тишину между двумя этажами, я, как мог, вежливо выпроводил прислугу за дверь.

В конце концов, я для Хороми не отец и не мать. Она младше меня всего на пару лет, и похоже, быстро осваивается в незнакомых местах. Её тоже можно понять; в таком возрасте хочется вкусить и досыта наесться запретных плодов. Особенно девушкам из приличных семей.

Теперь у меня не оставалось сомнений, что у Хороми аристократические корни. Достаточно взглянуть на тонкое бледное лицо и огромные глаза, и чрезмерную худобу, и эти нежные длинные пальцы, предназначенные скорее для игры на клавесине, нежели для мытья полов. И эта капризность, своенравность, хотя, надо отдать должное, с тяготами дороги моя прелестная спутница справляется великолепно… Интересно, она сбежала из дома и нагло врет мне или и впрямь потеряла память?

Кто-то громко завизжал. Одним прыжком я оказался у окна. Внизу длинный парень тискал какую-то пигалицу, та пьяно хохотала и пыталась увернуться от настойчивых объятий. Он подхватил её за талию и закружил, оторвав от пола; девчонка снова завизжала.

— Караульных на вас нет, — пробурчал я, с облегчением прикрывая ставни. — И родительского ремня…

Хороми все не было. Проклятье, следовало лечь костьми поперек порога и никуда не выпускать её. Сколько таких охотников за юными барышнями бродит в этот час по незнакомому городу? И ладно, если просто охотников, найдутся и те, кто пожелает после спрятать концы в воду…

Пожалуй, самое время отправляться искать иголку в стоге сена.

Я вздрогнул вместе с открывающейся дверью. Хороми вошла, впуская в комнату сквозняк и запах жарящегося внизу мяса. От нее действительно несло праздником, причем не в лучшем смысле этого слова.

— Веселье удалось?
— А тебе какое дело?

Я скрипнул зубами. Читать проповеди, когда собеседник в таком состоянии — все равно что добывать муку из камня. Занятно, но бесплодно и утомительно.
— Ложись спать.

Хороми удивлённо вскинула брови:
— А чего это ты приказываешь? Ты мне не указ. Ты мне никто, понял?

— Глупая девчонка, — прошипел я. — Пока ты со мной, я за тебя отвечаю, ясно?

Она качнулась, я едва успел её поддержать. Тут же резко высвободилась:
— Тоже мне, выискался… благодетель…

— А ну марш в кровать! — рявкнул я, теряя самообладание. — Утром разберёмся!

***
Ночь выдалась тяжелой. Хороми мирно посапывала, отвернувшись лицом к стене; меня мучали мигрень, раздражение и осколок. Я не мог оторваться от него, и даже в темноте иногда проводил пальцем по острым краям, проверяя, на месте ли он.

Голова моя раскалывалась на две бесполезные части, и боль настойчиво стремилась в левый глаз, так что я лежал, закрыв веки. Но еще мучительнее была моя тайна. Я больше не мог сдерживать её в себе, мне требовалось поделиться, рассказать кому-нибудь и понять, что я не свихнулся.

Примерещилось или нет? Если да, то откуда взялся осколок? Если нет, почему никто не видел всего случившегося?

… Заснул я только под утро, свернувшись калачиком и плотно обхватив голову ладонями.

***
Утро избавило меня от головной боли и принесло новые неприятности, потому как оказалось серединой дня. Долго же я спал. Хороми, разумеется, не было; спустившись вниз поесть, я спросил служанку о ней.
— Госпожа просила передать, что скоро вернётся, — виновато пожала та плечами. — Но это было ещё до рассвета…

Я не стал учинять допрос, заказал жареную баранину и пару лепешек с сыром и с мрачным удовольствием принялся за трапезу. Рано или поздно Хороми вернётся, и тогда-то мы и поговорим.

… Она заявилась ближе к вечеру, заплаканная, растрепанная, в изодранном плаще и с лиловым следом на скуле. Ни намёка на вчерашнее вызывающее поведение, на задранный кверху нос и «ты мне не указ».

Я, впрочем, не смог выдавить из себя положенной порции нравоучений. Молча обнял ее и терпеливо ждал, пока затихнут рыдания на моем плече; немного успокоившись, она подняла голову и жалобно сообщила, что ещё не завтракала.

Облегченно выдохнув — значит, ничего страшного не стряслось, — я сходил вниз, вручил тарелки любительнице странствий и сел напротив, наблюдая, как она с нечеловеческим аппетитом поглощает еду.

Хорошо прокопченое мясо открыло невидимые шлюзы: Хороми окончательно пришла в себя и настал черёд бурных возмущений. Её, дескать, ограбили в толпе, жаждущей очередных зрелищ, хотя и грабить-то было нечего, она с собой все пару монеток прихватила; из-за этих монеток Хороми и подралась с наглым вором, украсив его физиономию роскошными пятью царапинами и заработав в ответ честный синяк. Но самое обидное, что поганый ворюга так и удрал с этими монетками и она не попала на то чудное представление…

Я с самым серьёзным видом кашлянул, пытаясь остановить рвущийся наружу смех.

— А потом, — продолжила она, — я решила отправиться обратно, и почти возле самой гостиницы привязались эти двое… Страшные такие, один с чёрной бородой, а второй выше, у него ещё с собой шпага была…

Мне вдруг расхотелось смеяться.

— И они… Они… — часто заморгала Хороми.
— Порвали плащ?
— Да… — закивала она, радуясь подсказке. — Я еле вырвалась… Кто-то отвлек высокого, и я убежала.

Я нервно выдохнул. Если у Хороми и были родители, я не сомневался в том, что они пережили много неприятных моментов.

— Не могла бы ты, — как можно мягче сказал я, — сделать для меня одно маленькое одолжение?

Хороми виновато опустила взгляд.

— Я не выйду больше в город без тебя, — после недолгого молчания ответила она. — И… Извини за вчерашнее.

***
Мы совместно решили никуда не высовывать нос ближайшие пару дней. С некоторых пор я почему-то не выносил толпу. Особенно в Крапиве.

Время текло страшно лениво. Мы сыграли во все известные нам игры; когда «монетка» встала поперек горла, а «свистун» не вызывал ничего, кроме зевоты, я вновь спустился и одолжил у хозяина колоду затертых и покрытых жирными пятнами карт. В тот момент, когда мой валет в глухом отчаянии напал на короля Хороми, она спросила:
— Почему ты так не любишь праздники? — И тут же поправилась:
— Я не к тому, чтобы… Просто… Что плохого в том, чтобы немного развлечься?
— Я не против увеселений, — удача наконец принесла в мои карты пару тузов, — и мне нравятся праздники. — Я хотел добавить «потому что в толпе проще выудить толстый кошелёк», но вовремя осекся.
— Так что же?..
— Скажи, — произнёс я, сомневаясь в собственном рассудке, — ты ничего не заметила эдакого на коронации? необычного?
— А что такого необычного я должна была заметить?

Я заговорил; по мере продвижения событий Хороми менялась в лице. Сначала она слушала очень внимательно, потом с ужасом; под конец спросила слегка дрожащим голосом:
— Но ты ведь все это выдумал, верно?

Я покачал головой и протянул ей на открытой ладони осколок. Она резво отодвинулась подальше:
— Что это?
— Осколок. Тот самый, который я поднял у ног принцессы.

Хороми подозрительно посмотрела на блестящий предмет. Любопытство все же победило — она аккуратно взяла его двумя пальцами, подняла над собой, заглядывая в поверхность. И, вскрикнув, выронила его на пол.

— Ты что делаешь!

Я упал на колени, лихорадочно шаря по давно неметенным полам. И успел трижды покрыться испариной, прежде чем моё сокровище обнаружилось тут же, под кроватью.

Его нельзя было выпускать из рук ни на секунду — уж в чем-чем, а в этом я был уверен. Может быть, внутри меня жил страх, что осколок пропадет точно так же внезапно, как появился, но только я поспешно очистил его от пыли, и спрятал, как величайшую драгоценность, в свой самый глубокий карман. Хороми со странным выражением лица глядела на мои движения.

— Зачем… зачем эта штуковина тебе? Ты видел, что в ней? Там чье-то лицо!
— Это отражение, — терпеливо объяснил я. — Твое отражение. Я ведь тебе говорил.

Хороми промолчала, но было совершенно ясно, что она не поверила ни единому слову.

Все-таки она и впрямь ничего не помнит. Ведь у высокородных должно было отыскаться в доме хоть одно завалященькое зеркальце. Если она из аристократов — почему не знает об этом?..

До вечера мы не проронили ни звука.

***
В комнате было холодно. Хороми стучала зубами, с головой зарывшись в одеяла; я, превозмогая себя, поднялся — посмотреть, что там, за мутным гостиничным окном.

Мелкий снег сыпал, как из сита; порывисто дул ветер, пригибая к земле редкие кусты, росшие вдоль домов. Одинокий прохожий, завернувшись в плащ, шел, прикрывая лицо. От вчерашнего празднества не осталось и следа — внезапно пришедший холод быстро разогнал всех по домам.

— Мы можем отправляться, — возвестил я, не поворачиваясь. — Хоть сегодня, хоть сейчас — на улицах ни души.
— В такую-то погоду? — простонала Хороми. — Может, задержимся на пару дней, пока не уляжется ветер?
— Надо бы найти постоянное пристанище, пока осень совсем не испортилась, — пробормотал я сквозь зубы.
— Пожалуйста, — заканючила она. — И на дорогах-то, небось, грязь развезло — мы свои башмаки враз истопчем…

Об этом я не подумал. Одежка у нас, и верно, не годилась для предстоящего путешествия. Я почесал в голове и безотчетно сунул руку в карман.

Карман оказался пустым.

Несмотря на царивший в комнате холод, мне стало жарко. Я перетряхнул все тряпье, на котором спал на полу — единственная кровать, по понятным причинам, была отдана моей спутнице. Вывернул карман и исследовал каждый шовчик и уголок. На всякий случай залез в другой, вытряхнул кошель с монетами, собрал по одной обратно. Проверил каждую щелочку между досками.

Сел на тряпье сверху, как внезапно обнищавший король. Словно все богатства мира разом утекли из моих рук. Осколка нигде не было. Не бы-ло.

Что же это, а? Снова померещилось? Или он и не существовал? Может, я и вправду медленно схожу с ума?

И тут мой взгляд упал на Хороми. Она, оказывается, уже не куталась в одеяла; сидела на кровати, забившись в угол и испуганно следя за мной. Мозаика в моей голове сложилась очень быстро.

— Куда ты его дела? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее.

Боже, до чего же она бывает молчаливой в нужный момент!

— Куда. Ты. Его. Дела.

— Выбросила, — ответила она чуть слышно. — Я думала…
— ВЫБРОСИЛА? — Ярость уже переполняла меня. Проклятие, навязалась же на мою голову! Я благополучно вычеркнул из памяти свое чудесное спасение и собственное желание быть рядом с Хороми; на фоне тех неприятностей, которые она доставила мне за последние недели, прошлые заслуги казались чем-то незначительным. Никакой благодарности я больше не испытывал — пока что хотелось только придушить ее.

Вместо ответа она потупила глаза.

— Ну?!
— На заднем дворе…

Я вылетел из комнаты, как пробка. Через пару мгновений я уже стоял на заднем гостиничном дворе, представлявшем собой огромную помойку, снег нежным пушком уже успел припорошить все это великолепие. Несколько бродячих собак, копавшихся в объедках, настороженно повернули в мою сторону голову; вдоль кирпичной стены прошмыгнула жирная крыса.

У меня перехватило в горле. Чтобы найти здесь маленький осколок, понадобится не один день — даже если я буду проводить здесь время с рассвета до поздних сумерек. Стоило появиться крошечной надежде, как она тут же пропала.

Мелкие снежинки кололи шею, отчаянно выл ветер, сметая снежную пыль. Я вдруг ощутил всю безнадежность своего положения.

На плечо опустилась чья-то теплая рука.

— Возьми, — глухо сказали сзади. — Я испугалась этой штуковины. Я не думала, что это так важно… Только, пожалуйста, спрячь ее подальше, чтобы она не попадалась никому на глаза.

Я повернулся, и мне захотелось расцеловать ее.

***
Между нами установилось молчаливое перемирие. Говорить, собственно, и не было особой возможности; ледяной ветер жег щеки и не давал открывать рот. Мы запаслись теплой одеждой и провизией, и теперь шли рядом, оставляя после себя на белом полотне длинные, размазанные следы.

Далеко позади осталась Крапива, и я ни за что на свете не вернулся бы обратно. Теперь только вперед; найти подходящую мастерскую, наняться учеником и колдовать над осколком. Сзади стекло было покрыто чем-то странным; я никак не мог разобрать, чем именно, и подозревал, что именно этот серый налет дает такое чистое отражение. Эх, подобрать бы парочку реактивов, проверить… Но до ближайшего жилья не весть сколько верст, а уж до мастерских — и подавно. Ничего, придет и мое время, главное, не потерять драгоценное стеклышко.

Теперь я был умнее, и зеркальный треугольник занял почетное место у меня за пазухой, так, что я ежеминутно чувствовал его присутствие.

Хороми оглянулась.

— Надо же, кто-то едет, — равнодушно сказала она. — В такую холодень!
— Мы ведь с тобой идем, — резонно возразил я. — Почему бы кому-то не ехать на лошади?
— Мне не нравится этот человек, — ответила она после паузы. — Не знаю почему, но хоть ты тресни, не нравится.

Я пожал плечами: снова Хороми за свое. И небо с ней, лишь бы не пыталась ничего украсть, выбросить или сбежать. Всадник на холме за спиной тоже старательно справлялся с холодом, понукая лошадь и передвигаясь со скоростью улитки.

Мало ли зачем человек отправился в дорогу, у каждого свои беды и печали. Некоторым горестям ни зима, ни метель не помеха. И я отвернулся, поднимая воротник, чтобы защититься от злого ветра.

…Спустя полчаса Хороми остановилась.
— Ты устала?
— Посмотри, — она махнула рукой. — Уже столько времени прошло, а он никак нас догнать не может.

Я обернулся. В самом деле, всадник давно спустился с холма, но по-прежнему держался на почтительном расстоянии от нас. Я бы даже сказал — ни на йоту к нам не приблизился. А ведь мы еле тащимся по заметенной дороге, между тем как он едет на лошади.

На душе что-то нехорошо заскреблось. Преследователь в эдакую погоду, на безлюдной дороге — плохая оказия. Кто он? Зачем здесь?

Я мысленно прикинул: с хозяином гостиницы мы расстались мирно, в накладе он не остался. Те двое, о которых рассказывала Хороми? Маловероятно, что она их так прельстила, что они пустились в трудную и неприятную погоню. Привет от Натана? Руки у бывшего ученика Мотта, конечно, длинные, но не настолько, чтобы достать меня здесь.

И потом, все эти люди вряд ли бы стали ждать на почтенном расстоянии. Скорее, наоборот, поторопились бы перехватить инициативу…

Я нервно засмеялся. Похоже, я скоро стану как Хороми и буду шарахаться от собственной тени. Скорее всего, всадник останавливался, а потом тронулся в путь — потому-то и не нагнал нас до сих пор.

Хороми мои объяснения восприняла молча. Снова зашагала рядом, при этом вид у неё был крайне задумчивый.

— Что, если это тот колдун? — выдала вдруг она. — Ну, о котором ты рассказывал…

Мне показалось, что на меня сверху высыпали ведро ядовитых змей. Я резко обернулся — и никого не увидел.

Хороми побледнела.
— Куда он делся?
— Свернул в сторону, — огрызнулся я. — Или ты думаешь, что здесь одна дорога — та, по которой ты идёшь?
— Но здесь и нет других дорог, — настаивала она. — И потом, если бы он куда-то повернул, мы бы его все равно видели. Кругом равнина.
— Чего ты от меня хочешь? — не выдержал я.

Она хмуро посмотрела.

— Надо идти быстрее.
— Если ему понадобится, он догонит, — усмехнулся я. — Или ты забыла, что он верхом?
— Давай доберёмся скорее до леса, — Хороми кивнула на темно-зелёную полосу, видневшуюся впереди. — В лесу конному труднее, а пешему проще.
— Отличная затея. Особенно, если это и впрямь колдун, как ты говоришь. Полагаю, при надобности он и птичкой взлететь может.

Хороми не стала спорить, отвернулась и действительно пошла быстрее. Наддал и я. Настроение у меня было препакостное — я не горел желанием ни с кем встречаться.

Какого проклятого Хороми вообще вспомнила?..

Я вдруг сообразил, что всадник на чёрной лошади довольно высок, а колдун низок и коренаст. Да и зная его способности — не верится, что он не догнал бы нас с первого раза. Больно мелка обычная погоня по сравнению с королевскими представлениями…

А что, если это все — тоже представление?! Что, если колдун и со мной играет в кошки-мышки? Решил припугнуть, нагнать страху, чтобы поглядеть, как я вывернусь, что буду делать…

«Смерть у него вроде забавы, как ручная зверушка».

Златовласая принцесса, кричавшая от ужаса. Интересно, а сама она помнит хоть что-то из случившегося? Или для нее сразу, минуя кошмарную сцену, из ниоткуда возник трон?.. И теперь она, как ни в чем ни бывало, будет править странным Железняком, издавать указы, казнить, миловать…

В памяти всплыло другое лицо: детское, ревущее. Некрасиво кривящийся рот, распухший от слез нос, красные, почти бордовые от истерики щеки. Отобрали у девочки игрушечку, дорогое колечко, и она визжит до припадка… А потом — случайно подвернувшийся под руку нищий и виселица, возведенная на скорую руку.

Меня словно плетью ожгло. Все они, аристократики, на одно лицо… Прекрасные в своих шелках и бархатах, а отбери у них что, перстень, корону, власть — и топают ножками в праведном гневе, изливая ярость на первого встречного. Зубы мои заскрипели в бессилии, мутная пелена встала перед глазами; сквозь туман я посмотрел на идущую впереди Хороми. В крови у них это — разносить, уничтожать, вешать…

Очнулся от мыслей я уже под черными, припорошенными снегом, ветвями. Лесная полоса оказалась могучим бором, где нарядные сосны соседствовали с голыми лиственницами. Толстые стволы тянулись так высоко в небо, что этого самого неба почти не было видно за густым сплетением ветвей. Едва проглядывающий голубой треугольник стремительно темнел; приближались сумерки.

— Придется заночевать в лесу, — сообщил я вслух. — Пройдем еще, сколько сможем, а там подыщем местечко получше.

Хороми не выказала никакой радости, но и возмущения я не услышал.

Смеркалось быстро, скоро мы были вынуждены остановиться. Я пожалел о своей глупости: надо было искать место для ночлега засветло. Теперь мы бессмысленно топтались вокруг нескольких сосен: эх, валун бы побольше или пещеру, на худой конец, хотя бы приличную полянку. А еще я отчего-то совсем не подумал, что в темном лесу непременно водятся дикие звери.

Хороми вцепилась в мою руку, пальцы ее явственно дрожали. Через несколько мгновений нас колотило обоих: от приближающейся ночи, холода и страха. Все-таки я больше привык к старому доброму городу, где всегда найдется щелка, чтобы переждать плохие времена.

Хороми выпустила мой плащ и издала радостный вопль.
— Тише ты! — шикнул я. — Сдурела, что ли?
— Дым, — шепотом ответила она. — Дымом пахнет, чуешь?

Я принюхался. И впрямь откуда-то несло легким дымком. Костер в такой темноте мы увидали бы издали, значит, это…

— Деревня, — подтвердила Хороми. — Ну одна изба-то точно найдется.

Я вдруг засомневался. Вспоминая все, что предшествовало этому лесу, может, не стоит так торопиться навстречу людям?..

— Идем, — жалобно промолвила несбывшаяся аристократка. — Ну пожалуйста… Не ночевать же здесь, в самом деле.

По лесу прошел легкий перестук; темные ветви приподнялись от ветра, освобождаясь от налипшего снега. Если здесь, в густом бору такие порывы, какая же метель творится сейчас на равнине?

Пока мы наломаем веток, пока соорудим подобие шалаша — замерзнем в сугробе к петушиному крику. Хотя в эдакой глуши вряд ли водятся петухи, даже у тех, кто обзавелся загадочным дымком.

— Идем, — вздохнул чуть слышно. Выходов было немного. Или мы попросимся на постой, или хозяевам, проявившим негостеприимство, придется очень сильно подвинуться. Опять я, надеясь на свою удачливость, вляпался в очередную авантюру.

***
На свое удивление мы обнаружили целую деревеньку. Насчитывала она домов девять с кучей пристроек; собачьего лая я не услышал, чему искренне возрадовался: драка с псами в такую погоду в мои планы пока не входила. Дымок курился над несколькими строениями; я выбрал ближайший дом. О заборах здесь, по-видимому, никогда не слыхивали, поэтому пришлось стучаться сразу в низкую дверь, сделанную будто для человека ростом ниже среднего. Я поежился: сразу пришел на память низкорослый колдун.

Долго не отвечали. Наконец, когда мы отчаялись стоять на продуваемом ветрами кусочке земли, послышался по-старчески дребезжащий голос:
— Кому что надобно?

Я крикнул изо всех сил:
— Пустите на ночь! Мы путники, сошли с дороги, заплутали малость. Учуяли дымок да вышли к вам…

Хороми в отчаянии прижалась ко мне. А ну как не откроют: деревенька-то в самой глуши, вряд ли тут кто рад чужакам. Да и странно, что собак нет; где человеческое жилье, там без доброго пса не обойтись.

С той стороны помолчали. Потом донеслось:
— Сколько вас?
— Двое, — охотно откликнулся я. — Я да барышня.

Хороми вздрогнула, услышав мое вольное толкование ее происхождения. Я толкнул ее в бок: мол, помалкивай да соглашайся, и она тут же облегченно закивала головой. Все-таки она достаточно смышлена для своих лет; откуда же тогда своенравное поведение? Голубая кровь не дает успокоиться?

Нам открыли.

Хозяйкой оказалась древняя старуха. Завернутая в несколько платков, наверченных поверх длинной одежды, она внимательно разглядывала нас, не впуская, впрочем, в дом. По обеим сторонам лица свисали пакли волос; маленькие глазки настороженно шныряли по двум заблудившимся путникам. Затем она зевнула во весь рот, обнажая несколько дырок во рту, и скрипуче сказала:
— Входите.

Мы вошли; пахнуло теплом хорошо натопленной печи. Хозяйка молча накрывала на стол, гулко застучали деревянные ложки, чашки, кружки. Щедро полилось жирное варево, и я услышал, как сглотнула накопившуюся слюну Хороми.

— Ешьте, — старуха пододвинула нам миски. Сбросила один платок, другой, третий, и я ошарашенно увидел перед собой девочку лет двенадцати — не больше. Хороми рядом перестала жевать.

— Откуда вы? Где были? Что видели?
— Мы из Железняка, — ответил я. — Это крайние земли, откуда мы пришли; наша родина лежит намного дальше. — И не удержался от вопроса:
— А почему ты здесь одна?

Девочка рассеянно смотрела на стены; там плясали тени от неровно горящего очага. Потом сказала:
— Я не одна. Но нас осталось немного. Скоро все закончится. И не будет никого.

От её скрипучего голоса мне захотелось немедленно выйти обратно за порог.

— Что значит — скоро все закончится? — осторожно спросила Хороми, вылавливая из миски гущу.
— То и значит. Закончится все. Люди. Мир.

От колдуна к безумной, саркастически подумал я, только этого нам и не хватало. Как бы эта сумасшедшая не перерезала нам ночью глотки тупым кухонным ножом.

Девочка поймала мой взгляд, и я неожиданно для себя смутился и отвёл глаза — мне показалось, что маленькая хозяйка поняла, о чем я думаю. Она взяла один из пестрых платков, лежавший в куче прямо на полу, и набросила снова на плечи, будто зябла.
— Никогда не слышала про Железняк, — будто сама себе пробормотала она, разглаживая края цветастой ткани. — Далеко ли он отсюда?
— Три дня пути, — Хороми доела и с любопытством разглядывала странную хозяйку. Я толкнул её — не хватало ещё, чтобы брякнула чего лишнего. Где-то я слыхал, что безумцев нельзя злить и вводить в тоску.
— Мир меняется, — сказала девочка. — Совсем недавно вокруг нашего леса плескалось море, и вот теперь растут чужие города.
— А много вас? — я подумал о том, почему жители деревеньки не приглядывают за потерявшей рассудок.
— Девять дворов, — голос наконец утратил свою скрипучесть и будто ожил. — Каждый по своей части. Кто за хозяйством следит, кто за детьми, кто за кузницей. Но все мы ткачихи.
И вправду ткачихи: в свете колеблющегося огонька платки казались живыми. Нежный узор на них блестел тонкой дорожкой, сочно переливалась нить, на глазах распускались и раскрывались цветы. Эдакое рукоделие да в люди — и местные несметно разбогатели бы.

***
Давно я так крепко не спал. Мои опасения по поводу ночных покушений не сбылись; девочки в доме не было. Проснувшаяся рядом Хороми сладко потягивалась, видно было, что сон пошел на пользу и ей.
Вошла хозяйка с охапкой дров, принялась подбрасывать в очаг. Мы дружно поднялись с постелей. Не поворачивая головы, она негромко сказала:
— Проснулись? Вот и славно… Идемте, — и опять, точно тысячелетняя старуха, с трудом разогнула спину, с трудом же встала.
— Куда?
— Не бойтесь, — растянула она щербатый рот в улыбке. — Пока вы здесь, вам нечего бояться. Идемте!

…Снаружи царил пронзительный сухой холод. Ни малейшего ветерка, деревья, застывшие ледяными исполинами и обрамленные белыми кружевами, похрустывающий под ногами снег; все белое и черное, и только высоко вверху едва виднеется рассветное небо. Никогда не слышавший сказок, я отчего-то был теперь уверен, что именно так они и выглядят.

Мы прошли за нашей проводницей в самый центр деревни — одиноко стоявшую высокую избу. Остальные дома, такие же унылые и старые, как тот, в котором мы ночевали, расположились вокруг нее правильным кругом. В маленьких пристройках, по-видимому, держали животных, впрочем, ни единого звука, кроме наших шагов, не было слышно на сто верст вокруг.

Входя, я с маху ударился об низкую притолоку и выругался. Работавшая внутри женщина даже не повернула головы, она неспешно тянула длинную нить. Завороженный зрелищем, я не мог пошевелиться, пока мне что-то не сказала Хороми.

— Садитесь, — приглашающе указала наша хозяйка на скамью. Мы уселись, как провинившиеся ученики; пряха даже не шевельнулась. Я увидел, что она слепа: руки ее проворно двигались, а застывшие глаза глядели куда-то вдаль. Но еще больше меня поразила нить: из нее торчали мелкие перышки, тонкие щепки, какой-то мусор. Быстрым движением пряха вырвала из своей головы несколько волосков и легко вплела и их. Наша провожатая нахмурилась; она взяла висевшие на стене огромные ножницы, подошла к женщине, опустилась на колени и, громко щелкнув инструментом, перерезала странную нить. Слепая, продолжая работать, и бровью не повела.

— Она уже выживает из ума, — сказала девочка-старуха, и я едва не закашлялся: безумице ли говорить такое? — Не всегда понимает, что делает, оттого и беда. Приходится постоянно приглядывать. Когда ее дни закончатся, я займу это место.

Она поглядела на нас, словно только что вспомнив. Тронула пряху за плечо.
— У нас заблудшие. Скажи им.

Женщина молчала. Если б не слепота, она могла бы по праву претендовать на звание красавицы. На лице ее лежала тяжелая печать забвения, точно она силилась что-то вспомнить и одновременно не желала этого.

— Ты должна, — настаивала девочка. — Ты знаешь правила. У нас давно не было гостей. Может, уже никогда и не будет.

Слепая медленно повернулась к нам. Нить, на этот раз чистая, золотилась в свете огня; пряха бессильно уронила руки на платье. Девочка негромко сказала:
— Нельзя останавливаться. Говори и пряди.

Работа возобновилась. Меня пробрал мороз. Очень хотелось остаться здесь, и вместе с тем непонятное, неприятное чувство гнало прочь из этого дома, от безумных ткачих. Казалось, задержись мы тут еще ненадолго и пополним список сумасшедших. Но только я собрался открыть рот, как пряха заговорила. Голос ее лился прозрачным медом, и я застыл на месте.

— Тебе никогда не создать чистого зеркала. Но ты получишь то, чего хочешь.
Ты напрасно тратишь время свое; желаемое ближе, чем ты думаешь.

Пряха отвернулась, а я все сидел, пригвожденный ее словами. Мир вокруг меня умер, и все утратило смысл. Никогда. Не создать. Чистого зеркала.

Хороми глядела испуганно и расстроенно.

— Почему она ничего не скажет мне? Почему?

Девочка посмотрела укоризненно.

— Тебе? Ты и сама все прекрасно знаешь.

***
Все было кончено. Я был раздавлен и вывернут наизнанку, мечты мои казались жалкими и ничтожными. Великий зеркальщик, которому ничего не стоит отлить истинное зеркало. Известный меценат, раздающий деньги нищим на городских улицах. Человек, благородно воскрешающий справедливость.

Все это сгорело в пяти словах. Теперь я был никем. Вор из меня получился никудышный, а ученик зеркальных дел мастера и того хуже. Недаром Мотт частенько распекал меня. Я даже не смог помешать Натану. И, оправдывая себя, сбежал от отмщения.

Доселе я пребывал в уверенности, что с лёгкостью открою секрет, как только овладею нужным мастерством. Я смогу вернуться в город, где сгинул Колотушка, и заглянуть в глаза убийцам как равный. О нет, я не стану отвечать смертью — я обреку их на долгие страдания. А после они раскаются — но прощения уже не дождутся…

Эта женщина со слепыми, но видящими глазами, забрала моё будущее. А настоящего никогда и не было. Теперь мне оставалось только прошлое, полное нищеты и отчаяния.

***
Алебастровое небо скучающе взирало на крохотную деревеньку. Вчерашний мороз ослабил хватку; мелкий снег начал было обсыпать и без того белую землю, как вдруг передумал.

Наверное, мне это снится, думал я, роняя тупое лезвие колуна на широкую колоду. Дымок, и девочка-старуха, и пряха — все это пришло из туманных сновидений. Или же мы с Хороми так никуда и не добрались — задремали в глухом лесу под порывы ветра и замерзли насмерть…

Мне раньше никогда не доводилось колоть дрова.

Топор увяз в сырой древесине. Я качнул его, но он не поддался ни на волосок. Взявшись обеими руками, я упёрся башмаками в колоду и потянул колун вверх.

— Обожди, — раздался сзади скрипучий голос. Я не стал оборачиваться — знал, кто заявился. Зачем, зачем мы только пришли сюда?

Я никогда не почитал себя слабаком, хотя силы во мне было не так уж и много — в жизни всегда больше выручала юркость и прыткость. Но то, как просто эта девочка выдернула застрявшее лезвие, меня потрясло. С необыкновенной лёгкостью она нагнулась, подхватила небольшой чурбачок и водрузила его на колоду. Проклятье. Я, оказывается, взялся за работу не с того конца.

Она расставила ноги, взялась за топорище. Колун тяжело взлетел над её головой — на мгновение я испугался, что он сейчас раскроит ей череп — и по широкой дуге рухнул, раскалывая чурбан на две аккуратных части.

— Вот так, — и она швырнула колун мне под ноги.

Я молча поднял инструмент. Некоторое время девочка наблюдала за моими неуклюжими руками; потом сказала:

— В тебе слишком много спеси и чванства. Вместо того, чтобы расколоть маленький чурбан, ты зачем-то взялся за огромную и ненужную колоду.

Она уже была возле самого порога избы; я догнал её и хотел схватить за руку. Пальцы мои прошли сквозь воздух; пока я удивлённо разглядывал свою ладонь, девочка распахнула дверь и жестом указала: входи.

Хороми не было; признаться, сейчас меня это мало беспокоило.

— Щенок, потерявший хозяина, — скрипуче сказала она, вновь превращаясь в старуху. — Зачем ты гонишься за лаской, если её так мало в тебе самом?

Я сжал зубы. Эти туманные намёки и недомолвки, эти безумные прорицания и обращения начали меня злить. Хотелось схватить и как следует потрясти за плечи слишком гостеприимную хозяйку; ярость кипящим бульоном грозила выплеснуться наружу. Я с трудом заставил себя успокоиться. Должно быть, глупо бросаться на женщину, которая годится тебе то в бабки, то в младшие сестры.

— Кто вы такие? Почему здесь живете? Почему…
— Как много вопросов, — она засмеялась, обнажая щербатый рот. — Я уже говорила, мы — ткачи.
— Для кого же вы ткете в такой глуши?

Моя дерзость ее не смутила.

— Для всех, — она вдруг закашлялась. — Для всех вас… Каждая ниточка — новая жизнь, каждый платок — целое королевство.

О чем это она?..

— Мы прибыли издалека. Приплыли на белых кораблях, прошли черное бесконечное море. Когда-то всё было морем… Теперь везде люди. Тогда нас было много. Мы ткали чудесные, дивные полотна. Мир был прекрасен и полон. Нынче мир стоит у последнего вздоха.

Она сбросила с головы красный платок, разложила на коленях, разгладила ткань.

— Почему?

Хозяйка улыбнулась, старея на глазах.

— Нас убило чужое безумие. Безумие скоро погубит и пряху, и я останусь одна. И сяду на ее место. Прясть я не умею: только работать ножницами. Тогда и наступит конец.
— А как же… — я вспомнил про другие дома. — А где остальные?
— Их уже нет. Кто-то еще помогает… издалека. Другие вымерли.

Наступила тишина. Старуха по-прежнему разглаживала платок, я напряженно размышлял. Невероятные догадки метались, бились и никак не могли соединиться в единое целое. Чертовщина ведь… полная ерунда. Ну что за «каждая ниточка — новая жизнь»? Мир стоит у последнего вздоха? С чего ради целому миру катиться в тартарары? Ни к месту вспомнился колдун со златовласой принцессой. Тоже ведь и не поверил бы, расскажи кто…

Наконец я задал вполне уместный вопрос:
— Что, так и помрем все? Неужто нет способа остановить напасть?

Старуха со смешком вскинулась:
— Есть способ, есть. Да только ты ведь не поверишь. В себя-то не веришь, а по вере и воздается. По вере да по намерениям.

Она меня уязвила. Нашла мозоль побольнее да прошлась по ней как следует. Ну да ладно; пусть я и сомневаюсь в себе, но с намеченной дороги не сворачиваю. С ответной насмешкой произнес:
— Что ж за способ такой? Добыть в полночь могильный камень? Или достать недотрогу из птичьего гнезда?
— Не нужно трогать покойников, пока они еще мирно лежат, — меня будто холодным ветром пробрало от этих слов, — да и птиц, пожалуй, беспокоить не стоит. Нужно снять с пряхи безумие. Тогда, глядишь, простоит твой мир еще пару столетий.

Озадаченный, я снова замолчал.

Какое мне вообще дело до пряхи, до ее сумасшествия, до того, сколько будет стоять этот мир? Не проще ли выйти, прямо сейчас, на полуслове за дверь, взять за руку Хороми и убраться отсюда — кстати, куда она все-таки подевалась? Сделать вид, что ничего не было. Упасть в спасительное забытье — и идти к намеченной цели.

Тебе никогда не создать чистого зеркала.

Я едва не взвыл, вспомнив проклятые слова. Не выйдет забыться. И убежать не выйдет. Пока я не разберусь с этой деревней и потерявшими рассудок ткачихами.

— Ты, верно, думаешь, что сам себе хозяин. Но над тобой давно уже хозяйничают другие.

Она сунула мне под самый нос кулак. Покрытый морщинистой, старой кожей, со вздувшимися узелками жил. И медленно, с усилием, разжала по очереди все пять пальцев.

На исчерченной линиями судьбы ладони лежал треугольный зеркальный осколок.

Кровь во мне вскипела мгновенно. Я вскочил, задыхаясь от негодования; в следующее мгновение крепкие руки плотно сжались на горле старухи. Слава небу, я не додумался душить ее, а то кто знает, чем бы все кончилось.

…Падать затылком вниз, оказывается, очень больно даже с небольшой высоты. Слезы выступили у меня на глазах; несколько минут я сидел с открытым ртом, не замечая этого. В голове помутилось и загудело, и меня едва не вывернуло наружу.

— Потерял бы, — укоризненно сказала она мне. — Нашел чем разбрасываться.

От возмущения я задохнулся:
— Какого… кто дал право… воровать у гостя?! Неписаный закон — не поднимай руку на входящего под твою крышу, не укради у него…

— Замолчи, — раздраженно произнесла хозяйка, вновь ставшая девочкой. — Ей-ей, когда ты молчишь, от тебя куда больше пользы. А теперь поднимись и погляди еще раз.

Конечно, я встал, правда, не без труда. Конечно, сразу сунул руку за пазуху — осколок был на месте. Я вынул его и только потом поглядел на другой, лежавший теперь на старом, испещренном множеством царапин, столе.

Они и впрямь были разные. Мой — вытянутый, правильной формы. Тот, второй — покороче и потолще, и одна сторона его была немного длиннее противоположной. Почему я не заметил этого сразу?

После минутного потрясения я вдруг сообразил — у меня в руках два осколка. Что же это получается?.. Выходит, первый, поднятый у ног принцессы, вполне мог и не принадлежать Колотушке?! И сколько их… И откуда они берутся?

Девочка глядела довольно:
— Я уж было решила, что ты вовсе пустоголов. Да только заблудшие к нам не приходят, не по своей воле. Так и вышло.

— Как это, — пробормотал я. — Где их делают? Кто? Скажите, — разом забыв о своих недавних мыслях, я готов был рухнуть перед ней на колени. — Мне нужно, поверьте. Я отслужу. Всё, что хотите, сделаю. Только скажите!

— Смертному не под силу создать такое, — ответила она, пододвигая к себе осколок. — Это зеркало было нашим. Моего народа. Зеркало истины. Но один из нас решил, что чужая воля ему не по нраву. И он стал вором. Таким же вором, как ты, — она обвиняюще ткнула коротким пальцем мне в грудь. — И, когда мы нашли его, — как будто могло быть иначе! — он удрал от нас туда, на другую сторону. Лахе очень разозлилась и швырнула зеркало под ноги, и оно распалось на маленькие осколки. Наш брат оказался заперт навечно; Лахе же первую настигло безумие. Мы хотели собрать осколки, но они рассыпались в межвременье. Ткачи стали терять рассудок и уходить один за другим.

Пораженный, я смотрел на неё снизу вверх. Если это все правда…

Девочка поднялась. Подошла к большому кованому сундуку, стоявшему возле стены, открыла тяжёлую крышку и, порывшись, извлекла на свет небольшую круглую раму. Взяла два осколка и вложила их внутрь; края точно совпали с краями тёмного дерева.

Я смотрел с восторгом, благоговейно. И больше не смел сомневаться.

— Если собрать зеркало заново. Если дать пряхе посмотреться в него. Если успеть до первого дня весны… То безумие с нашего народа будет снято.

— Но какой в том прок, если вас больше не осталось?

Она пожала костлявыми плечами; острые ключицы проступали даже через ткань. До чего же она худа, точно ходячая смерть, отрешенно подумалось мне.

— Мы давно оставили надежду. Нас всего трое: я, Пряха и наш брат. Род наш обречён, ибо никогда не воссоединится вместе.

И впрямь — чтобы произвести новых детей, нужны ткач и ткачиха. А коль у них такие стычки, ничего из этого хорошего не выйдет. Мне вдруг стало противно от собственных рассуждений, ну будто случку поросяцкую обсуждаю, ей-богу…

— Но я вижу, что тебе тоже нужно это зеркало, — перебила она меня, едва я открыл рот. — Поэтому мы заключим сделку. Ты разыщешь все осколки, а я дам тебе его на один день. Но только на один.

В моей голове немедленно созрел отвратительный план. И с чего, я собственно, должен делиться, если сам буду искать все осколки? Из-за того, что подачкой бросили один из них? Учитывая, как мне достался первый, вряд ли поиски будут очень простыми.

Ткачиха посмотрела на меня, и я понял, что ей известна каждая моя мысль.

— До чего же подленькая у тебя натура, воровская, — брезгливо поморщилась. — Никак без выгоды не можешь, все меряешь, где лучше. Поэтому помни, что в первый день весны я возьму в свои руки ножницы. Так что выгода у тебя будет самая что ни на есть прямая.

У меня потемнело в глазах.

— Отправляйся в дорогу с утра, — донеслось будто со стороны. — И не забудь прихватить свою тень.

Громко хлопнула дверь, и я очнулся. На пороге стояла замерзшая и посвежевшая Хороми, и никого, кроме неё, в комнате не было.

***
Больше я не видел никого из ткачих; признаться, не слишком и хотелось. Оставшееся время до сумерек мы никуда не выходили. Иззябшая Хороми с удовольствием грелась у очага, я разыскал нам еды, которой в избе оказалось вдоволь, да следил за тем, чтобы огонь горел ровно. Моя спутница оживленно рассказывала о своей прогулке, я слушал вполуха — мне попросту было не до её щебетания.

— С утра отправляемся, — сообщил я менторским тоном, когда остро захотелось тишины.

Хороми замолчала, как всегда, испуганно. Я уже заметил, что ей не нравились любые перемены, но что делать, выбор у нас был невелик.

— А разве мы не можем остаться здесь ещё на пару дней? — упавшим голосом спросила она. — Наберемся сил, там и видно будет.

Я бросил полено в огонь; жёлтое пламя весело защелкало.

— Не можем. Нам не очень тут рады.

…Вечером мы лежали рядом. Наши постели отделяла пара ладоней; я слушал, как трещит огонь и воет за стенами оживший ветер, и размышлял о том, что делать дальше.

Я больше не был уверен, что мне так нужно это треклятое зеркало. Но путь назад уже перерезали деревянные ножницы. Не стоило сомневаться, что лучше не перечить.

Хороми что-то говорила. Вот бы отыскать уголок поукромнее, построить себе избенку да зажить вместе с ней. И неважно, кто она по происхождению; совместный быт разом сделает из неё неплохую хозяйку. Она достаточно хороша собой и даже умна, а дурь, глядишь, и пройдёт со временем. А там и детишки пойдут.

Я сам удивился, какие глупости приходят иной раз в голову. Видимо, я слишком сильно ударился головой о деревянный настил.

Тут я сообразил, что Хороми давно что-то мне говорит. В темноте повернулся к ней, дотронулся до её руки. Она затихла, как маленький зверёк, нечаянно попавший в руки человеку.

— Что ты говоришь?
— Ты разве ничего не слышал? — сказала она с упреком. За упреком мой слух учуял тревогу и непонятную радость.
— Прости, — произнёс я искренне. — Размышлял над завтрашней дорогой… Ты не могла бы повторить?
— Ничего, — ответила Хороми с явным облегчением. — Ничего… пустяки.
— Что же, — я легонько сжал её пальцы. — Доброй тебе ночи. — И повернулся к ней спиной.
— Доброй ночи, — тихо донеслось вслед.

***
Она хотела быть полезной ему. Нет-нет, ни о какой любви не могло быть и речи — просто она привязалась к Яну, как едва явившийся на свет цыпленок привязывается к первому увиденному предмету. Любовь — это другое. Она видела ту парочку, служанку и рыжебородого юношу, как они целовались. Видела, как рыжий охально гладил девчонку ниже талии, беззастенчиво пялился в глубокий вырез… Хороми передернуло от воспоминаний.

С Яном ее жизнь обрела хоть какой-то смысл. С ним все было проще и… сложнее. Она мучилась от его холода. То он радостен и приветлив с нею, то закроется в себе, будто улитка спрячется в раковину. А как он взбесился, когда она впервые ушла — это было даже… приятно.

Хороми вытерла злые слезы. Что же ей теперь делать?!

Снег хрустел под ногами; на воротнике плаща намерз иней. За деревней тянулся лес: глухой, черный. Может, уйти, прямо сейчас, как есть, в одном плаще? Ян, наверное, даже искать-то ее не будет; у него своих забот предостаточно…

Она содрогнулась, представив на миг, как идет одна, кутаясь все сильнее, как стучат от приближающейся ночи и холода зубы… Да и припасов нет ни крошки. Проще сразу найти омут и — вниз головой…

Не надо было идти второй раз к слепой. И зачем только ей понадобилась эта правда? Без правды жить проще и легче. А теперь — что теперь?

К пряхе, Хороми, разумеется, не дошла. Та старуха остановила ее на самом пороге, будто бы нельзя. И, глядя в глаза, все и сказала, как есть. Поглядела жалостливо, погладила ледяной рукой по спине, вздохнула.

А если эта жалостливая расскажет Яну? А что, если уже — рассказала?

Слезы хлынули из нее, как вода из полной доверху фляги. Всхлипывая, Хороми присела на корточки, скорчилась в три погибели, обняла колени. Если Ян узнает, он ее прогонит прочь. Лучше уж сразу смерть.

Она зачерпнула снег, яростно растерла по лицу, смывая следы. Нет, она пойдет и сама все ему расскажет. Ян поймет. Не может не понять.

Хороми решительно поднялась, оттряхнула снег с плаща, потопала ногами, и направилась в сторону избы.

***
Всю ее храбрость разом сдуло, как только она переступила порог. Ян выглядел как человек, которому на спину привесили огромный камень; зол, раздражен и страшно сосредоточен на своих мыслях. Она попыталась отвлечь его, разговорить; кажется, он даже не слушал.

— С утра отправляемся, — сказал, как обрубил, и принялся швырять в печь поленья.

Хороми не поверила своим ушам. Опять? Ну почему нельзя хоть пару дней переждать на месте?

Он ответил сквозь зубы, и она окончательно расстроилась. Похоже, она вывела его из себя.

…Вечером они лежали в жарко натопленной комнате. Было хорошо; Хороми нравилось глядеть на пляшущие на стенах тени. И еще нравилось, что рядом, на расстоянии руки, был Ян.

Наверное, это и есть счастье. Лежать рядышком, молчать и слушать тишину.

Совершенно неожиданно для себя Хороми заговорила. На удивление, слова дались ей легко, будто она рассказывала не Яну, а постороннему, чужому человеку.

— …Было темно. Страшно. Я помню только, что услышала кого-то рядом с собой. Испугалась и изо всех сил ударила. Что-то дико зазвенело, я закричала, кинулась искать выход, запнулась о что-то железное. Больно ударилась…

Она все-таки нашла выход — вовремя, едва не столкнулась с тем человеком, который нес в руке огромную лампу. Не задумываясь, бросилась в ближайший лесок. Несколько дней блужданий без еды едва не прикончили ее. Затем она наткнулась на озеро, следом вышла к людям. Нашлись и добрые, накормившие и обогревшие ее, и те, кто хотел большего…

— Потом я попала в ту таверну. Попросилась в услужение. Разбила сначала посуду, хозяин долго ругался. Хотел выгнать… Еле упросила остаться. Потом ты… Ты… дал мне имя.

Хороми замолчала, выдохнув. Все, самое страшное позади. Она выговорилась, она смогла рассказать. Но почему Ян так странно молчит?

— Ян… Ты не… злишься на меня?

Он повернулся к ней, дотронулся до руки. Хороми словно обожгло; от внезапной радости она затаила дыхание.

— Что ты говоришь?

Он что… совсем ничего не слышал?

— Ничего, — ответила она, — ничего. Так, пустяки.

***
Мы прихватили с собой столько еды, сколько смогли; погода серьёзно благоволила нам — не по-зимнему припекало яркое солнце, снег, еще вчера хрустевший под ногами, сегодня изрядно подтаял сверху и оттого легко утаптывался в ровную тропку. В мрачном лесу откуда-то отыскались птицы, устроившие над нашими головами настоящий базар.
Старуха не оставила никаких подсказок. Выход был один: возвращаться в родные края. Туда, где слабым рассветом маячила надежда отыскать осколок, невесть куда запрятанный Колотушкой.

***
Кромка леса осталась далеко позади. Редкие заскорузлые рощицы встречали нас холодным молчанием; Хороми шагала с невиданным энтузиазмом, мое же настроение увядало с каждой минутой. Солнечный свет и белый день имеют свойство рассеивать загадки, сказанные таинственным шёпотом под покровом надвигающейся ночи. Где грань, отделяющая истину и безумие? Где правда, а где ложь?
Осколки были со мной — оба. Даже если старуха обманула меня, осколки лгать не могли. Но больше всего не давала покоя мне круглая деревянная рама. Я нарочно задержался утром, разыскивая вещицу, но все сундуки в доме оказались пусты — рама пропала.
Ну, да ладно. Идти вперед все лучше, чем протирать штаны в мастерской — все равно мне никогда не создать чистого зеркала.

От этих мыслей взяла тоска. Жизнь теперь казалась глупой и бессмысленной шуткой: зеркала мне не создать, а жить, если верить старухе, осталось до весны. Так не лучше ли провести эти дни, швыряя деньги на ветер, гуляя с особым размахом?.. Что мне проку искать осколки, если я даже не знаю, сколько их?

Рощицы заканчивались. Впереди снова лежала унылая бугристая равнина, утыканная мелкими, однообразными деревьями. И крестами.

Хороми ойкнула. Я протер глаза. Крестов было сотни; покосившиеся, сломанные, разбитые непогодой и временем, деревянные, железные, а местами и каменные, они торчали из-под белых сугробов вперемешку с редкими надгробиями; чуть дальше виднелась россыпь невысоких изваяний. Мы вышли к старому, давно заброшенному кладбищу, и наш путь лежал прямо через него.
— Мы же не пойдем туда? — Хороми обеими руками вцепилась в меня.
— Обойти не получится, — я постарался придать своему голосу бодрости. — Посмотри — ни конца, ни края в обе стороны. Если идти в обход, не меньше дня потеряем.
И насквозь фальшиво добавил:
— Да тут ведь рукой подать — уже к вечеру выйдем на нормальную дорогу…

Не стоило мне этого говорить: Хороми страдальчески сжалась, отчего стала выглядеть ещё несчастнее. Да, вечерние прогулки по чужим костям — занятие не из приятных.
— Послушай, — я взял её за руку, просительно заглянул в лицо. — Назад нельзя. А кладбище надо перейти до сумерек.

Честно говоря, я не был уверен, что это возможно.

Она насилу кивнула головой, крепко ухватилась за мой плащ. Руки её дрожали, плечи сгорбились — казалось, что она сейчас разревется.
— Зачем? — тихо спросил я. — Зачем это тебе? Почему ты не осталась в той таверне?

Хороми подняла на меня глаза. Всегда серые, они приобрели темно-синий отлив. Цвет предгрозового неба, цвет перехода между солнечным днем и наступающей бурей. Чёрные волосы, выбившиеся из-под капюшона, оттеняли бледное лицо; почему она не заплетает косы, растерянно подумалось мне. И почему она так…

— Я не могла, — так же тихо ответила мне Хороми. — Понимаешь… Мне нужно идти за тобой.

Простые слова оказались очень тяжелы. Настолько, что раздавили витавшее в воздухе очарование.

Проклятье!.. Я всегда был идиотом. Придумал себе красивую историю про несчастную девицу, потерявшую память, которую могут ограбить, снасильничать, убить в конце концов… Решил поиграть в спасителя. А девице, оказывается, просто нужно было идти за мной!

Остался только маленький вопрос: и кто её, интересно, подослал?..

Я вдохнул в себя столько воздуха, сколько смог. Натан? Бывший ученик Мотта, конечно, любит интриги, но до такого бы он не додумался. Кто тогда? Кого так заинтересовал никчёмный зеркальщик?

Ветер за спиной Хороми уже начал заметать пробивающуюся тропку. Я с мгновение глядел на сугробы, утыкающиеся в кривые деревья, на далёкую-далекую полосу леса и нависшее над ней чахлое зимнее небо, прежде чем понял.

Все было рассчитано до маленького шажка. Преследовавший нас и внезапно пропавший всадник. Ловко сыгранный страх. Потом — внезапная вьюга и дымок в лесу, и якобы случайно найденная деревня — это ведь Хороми учуяла дым и вывела нас к ткачам… И сейчас она вынуждена идти по одной дороге со мной — видно, старуха боится, что я сойду с верного пути.

Я только сейчас сообразил, что сжимаю челюсти с такой силой, что в ближайшее время цирюльник мне не грозит: больные зубы вывалятся без постороннего вмешательства.

— Не смотри на меня так! — взмолилась она.

Я не смог сказать ни слова. Молча повернулся и пошел вслепую, не разбирая дороги: мимо скошенных крестов, тяжелых надгробных плит, припорошенных снегом, мимо чужих могил.

— Подожди! — донеслось вслед с отчаянием. — Подожди же!

Довольно. Довольно лицедейства и загадок. Хватит с меня нераскрытых тайн — пусть идет, куда хочет, на все четыре стороны — если поторопится, успеет вернуться затемно. Ткачиха, небось, не оставит свою ставленницу в беде.

Нога соскользнула вперед, и я, нелепо взмахнув руками, приземлился прямо на задницу. На том приключение не окончилось: плита, которая отчего-то оказалась у меня прямо под башмаками, внезапно накренилась, грозя перевернуться.

И таки перевернулась.
Едва успев ухватиться, я повис на каменном ребре, отчаянно замерев, не дыша, боясь глянуть вниз. Если плита сдвинется еще немного вперёд, я рухну в темную яму с неизвестной глубиной. Если накренится в противоположную сторону — то просто размажет меня, как глупого мотылька.

Скверно. Как-то не вовремя мы разошлись с Хороми, мелькнуло в голове. Хотя — может, это намек от старухи, что я обидел ее лазутчицу?..

Эта мысль страшно меня разозлила. Да уж, подарочки — один краше другого. Идиотское пророчество, приближающийся конец всего сущего, глупая девчонка, а теперь ещё и вот это.

Сверху кто-то вскрикнул. Мне вдруг захотелось разжать руки, только чтобы поглядеть на лицо лицемерки. Вот только если я отпущу плиту, глядеть будет уже некому. Хороми же усиленно возилась поблизости; скосив глаза, я увидел, как она волочет огромный металлический крест. И как она умудрилась отодрать его?..

Тут до меня дошло, что она собирается делать.

— Стой, — осипшим голосом прохрипел я. — Стой, дура, кому говорят!

Она растерянно остановилась, в глазах её было отчаяние и страх. Впрочем, я не собирался давать волю чувствам.

— Тащи эту штуку к краю, — сказал более чем миролюбиво. — Да не сюда же… Молодец… А теперь осторожно подойди. Да подойди ближе!

Хороми застыла в паре десятков сантиметров от каменного ребра. Я выдохнул. Хотелось верить, что подмерзшая земля удержит плиту хотя бы ещё пару минут.

— Подтяни крест вооон туда, — от попыток раздать ценные указания глаза мои едва не вылезли из орбит. — Не втыкай, осторожненько…

Кажется, она наконец поняла, чего от неё хотят. Положила крест на землю под плиту, уперев его другим концом в корень весьма чахлого дерева. Ну, будем надеяться…
— На счёт три поднимай, — тянуть было некуда, пальцы мои грозили разжаться в любую секунду. — Раз, два, три!

Я дёрнул плиту, и она, неожиданно взвизгнув, поехала в мою сторону. Одновременно Хороми подняла крест, и плита, подумав, ненадолго замерла на месте; металлический столбик угрожающе задрожал, грозя сорваться с каменного основания. Дрыгая ногами, я поспешил выбраться из чужой могилы, если это, конечно, была могила, а не ловушка для охотников за надгробным камнем. Вовремя: крест не выдержал непосильной ноши и с размаху пропорол кривые, исхудавшие корни дерева. Плита с шумом грохнулась в волоске от моих башмаков.

Я облизал пересохшие губы. Сердце колотилось так, будто задумало удрать наружу. Пожалуй, лучше все-таки идти в обход — что-то не хочется через раз выбираться из могильных ям…

Я стряхнул с одежды обломки веток и налипший снег, поднялся на ноги и только потом заметил, что Хороми сидит прямо на заснеженной земле, подогнув под себя ноги и закрыв лицо руками. Вся моя злость, ненависть, гнев исчезли, будто и не было ничего — так она была похожа на потерявшегося ребёнка.

— Эй, — я присел рядом. — Хороми… Вставай, слышишь? Ну что ты… Простудишься ведь…

Она повернулась ко мне, не отнимая от лица ладоней, уткнулась в грудь и в голос заревела. Я растерянно обнял её.

— Ну что ты, что ты, в самом деле? Вот дуреха… Да не реви ты!

Она высвободилась, яростно растирая слезы по щекам обеими руками:

— Ты… ты… Я думалааааа, ты сейчас упаааадешь… Упадёшь тудааа… ыыыы…
— Всё хорошо уже. Не собирался я никуда падать, и ты же успела, успела ведь. Ты молодец, ну что теперь плакать-то…

Судя по тому, как она заревела с прежней силой, успокаивать я не умел. Пришлось привлечь её к себе и гладить по голове, по волосам, окончательно выбившимся из-под капюшона. Я готов был простить ей все, только чтобы не слышать этих рыданий, но Хороми внезапно затихла сама. Отстранилась, быстро вытерла опухшие, красные глаза.

— Я хотела тебе все рассказать… Ещё в избе. Я тебе все рассказала, но ты меня не слушал…

Я вздрогнул. Вспомнился вчерашний вечер. И впрямь… Да, похоже, я ещё больший идиот, чем думал.

Хороми прерывисто всхлипнула:
— Я правда ничего не помню. Но тебя там, в таверне, сразу узнала. Сразу почему-то поняла, что это ты был в той комнате.

Онемев, я слушал её теперь с огромным вниманием. И удовольствием.

Плевать, что из-за разбитого зеркала я оказался без ученичества и мастерской. Плевать, что пришлось бежать и шататься неизвестно где. Плевать на обвинения в поджоге, убийстве и изнасиловании. И даже на ткачиху, на осколки и первый день весны сейчас мне было очень глубоко плевать.

Я обнял её, прежде чем она закончила, и крепко прижал к себе. Затем серьёзно сказал:

— Спасибо.
— За что? — Хороми снова всхлипнула. От пролитых слез нос её стал похож на недозрелую вишню. Я едва не засмеялся, но ограничился лёгким кхеканьем. — Я думала, ты меня прогонишь. Это ведь я во всем виновата. Если бы я не появилась в той комнате…
— За то, что рассказала. Надо было, конечно, сделать это немного раньше. А насчёт остального — даже не думай. Я все равно собирался уйти от этого жлоба.

Тьфу ты, нельзя ж так про мёртвых, особенно на кладбище.

— Правда? — она прямо засветилась изнутри. И нос сразу приобрёл нормальный цвет.

— Правда, — подтвердил я. — А ты совсем ничего не помнишь до того, как ты появилась в мастерской?

— Нет, — она вздохнула, — говорю же. Пыталась вспомнить, да куда там. Темно, звон этот… И больше ничего.

Я напряженно думал. Дверь точно была закрыта, открыл ее, размахивая фонарем во все стороны, пришедший потом Натан. Откуда в небольшой, заставленной зеркалами комнате, мог появиться человек? Не через окно же его забросили, в самом деле! Правда, окно-то как раз было распахнуто настежь…

Как же тяжело соображать после прыжков на могилах. Итак, дверь была закрыта, а окно — наоборот. Я стоял у мутного зеркала на бронзовых ножках, я это помнил очень хорошо. Потянулся за курткой — сильно сквозило, как раз собирался прикрыть ставни.

Точно. Отражение. Тоненькая, невысокая фигурка. И только потом кто-то вскрикнул и толкнул меня в спину.

Хороми пришла из зеркала.

Мне понадобилась добрых пять минут, прежде чем я осознал справедливость и глупость этой мысли. Хороми ни о чем не спрашивала, сидела и помалкивала, о чем-то раздумывая. Наверное, все еще переживает за собственную откровенность.

В мире, где колдуны уничтожают прелестных девушек, а затем сажают их на трон, где ткачихи прядут нити чужих жизней, все может быть. Почему бы в таком мире не появиться и человеку из зеркала?..

Я нервно потер лоб, осознавая абсурдность происходящего. Оставлю свои догадки при себе. Незачем сейчас все это вываливать на Хороми.

— Ян, — зачем-то прошептала она.
— Что ты делаешь? — удивился я.

Она терпеливо чистила обнажившееся неподалеку от плиты надгробие. Видимо, при падении я задел его, и маленький сугроб, венчавший камень, грустно осыпался. Под рукой Хороми проявились маленькие, пляшущие забавными крючочками буквы, и чей-то портрет, вырезанный прямиком на камне искусной рукой.
— Тут написано…
— Ты умеешь читать? — воистину, сегодня день скрытых сюрпризов. Она недоуменно подняла голову:
— Ну да… А что такого?
Значит, я не ошибся, она и впрямь благородных кровей. Еще бы знать, как ее угораздило влезть в зеркало и вылезть с другой стороны.

— Тут написано твое имя.

Я не обрадовался, но и не огорчился:
— Мало ли Янов бродит по свету и похоронено в могилах?

Хороми водила пальцем по закорючкам:
— Ян… Ничего не видно, будто стерто. …ий.
— Ну вот видишь, здесь лежит какой-то древний аристократ.
— А ты не знаешь, где ты родился?

Ее навязчивая идея о том, что могила должна принадлежать моему бренному телу, рассердила меня.

— Представь себе, не знаю. Я себя помню лет эдак с шести, и с папашей моим и мамашей знаком не был. Да что ты привязалась к этой яме?!
— Барельеф на тебя похож.
— Чего?!

Она ткнула пальцем на вырезанное изображение. Я пригляделся внимательнее: лицо вроде молодое, больше никакого сходства, кроме разве что слишком прямого и немного длинного носа.

— Придумала тоже, — проворчал я, поднимаясь на ноги. — Вставай давай, простудишься, где я тебя лекаря в поле найду?
— Нет, ты посмотри, — она едва не взвизгнула, — буквы исчезают!

Я подавил желание выругаться как следует и наклонился. Что же это такое, стоит мне ее пожалеть, как опять начинаются выкрутасы.
Буквы и впрямь расплывались, таяли на глазах. Вначале пропало кокетливое «ий», обозначавшее принадлежность к какому-то дворянскому роду, затем односложное «Ян». Внезапно вздрогнул и поплыл, растекаясь, сам барельеф.
— Шагу не ступишь без всякой дряни, — разозлился я. — Треклятое кладбище. Ну уж нет, мы пойдем в обход.

Хороми захлопала в ладоши. Я внезапно разглядел еще один маленький, уже дрожащий от предвкушения быстрого исчезновения знак. Четырехлистник. Неведомый скульптор не пожалел времени и высек на таинственном листике каждую прожилку. Вот стерлась одна, другая, и через некоторое время надгробный камень был абсолютно чист, как только что выглаженный свиток.

Четырехлистник напомнил мне что-то. Вот только что, я никак не мог понять — зародившаяся мысль вильнула хвостом, и скрылась в глубинах памяти, как наглая рыба, урвавшая с крючка жирного червяка.

— В путь, — я подал руку своей спутнице. — Мы и так потратили уже очень много времени.

***
Кладбище до сумерек обогнуть не удалось. Вечер застал нас в чистом поле; мы едва нашли небольшую поляну, окруженную зарослями кустов и несколькими деревьями. Разожгли костер, перекусили: спать, несмотря на усталость, не хотелось. Хороми поминутно оглядывалась. Мне это надоело и я рявкнул:
— Перестань уже! Нет здесь никого, кроме двух дураков-путников.

Она вновь беспомощно оглянулась:
— Не могу. Мне все время кажется, что на нас кто-то смотрит. Еще начиная с Крапивы…

Я хотел ответить шуткой, но благоразумно сдержался. Через несколько минут мы оба ощущали посторонний взгляд; я проклял все, что поддел Хороми. Не знал бы, о чем она думает, и сидел бы себе преспокойненько.
Мы прижались друг к дружке спиной, дабы глядеть во все стороны, и не сомкнули глаз еще пару часов. Я травил байки из своего прошлого, чтобы не уснуть; Хороми сначала смеялась, как безумная, но затем стала зевать. Я и сам не заметил, как осекся раз, другой, а потом провалился во тьму.

***
Мы проснулись одновременно, с хмарным рассветом, от холода. Костер почти потух. Я поворошил угли, набросал сухих веток, и вскоре на них вовсю заплясали рыжие языки; через полчаса, позавтракав тем, что было, мы тронулись в путь.
Кладбище теперь было по левую руку. Я подивился его размерам. Впрочем, сравнить мне было особо не с чем, кроме как с крохотным полем, выделенным под городские могилы. Стоило перед уходом попросить колдуна устроить прогулку по кладбищу Крапивы — наверняка там было на что посмотреть.
Я не стал таить от Хороми цели нашего путешествия. Она оказалась весьма понятливой слушательницей; кивала и поддакивала, не задавая лишних вопросов, хотя, я был уверен, у нее их накопилось премножество. Кресты и могилы скоро стали редеть; вдали мы разглядели черную гору с сотней, не меньше, башенок.

— Город? — полувопросительно сказала Хороми.
Я пожал плечами. Отсюда и не разглядеть, может, город, может, и замок какого-нибудь дворянчика, решившего поселиться на отшибе. Кто их разберет, этих богатых — у них свои причуды.

Нам пришлось спуститься в глубокий овраг, из которого мы выбирались, пока солнце не повисло у нас над головами. Полдень. Уже полдень, а до города-замка еще так далеко. Несмотря на мое огорчение, дорога дальше пошла быстрее: мы обнаружили старую, давно вытоптанную и уже прилично присыпанную снегом тропинку. Главным ее достоинством было отсутствие на пути буреломов, подлеска и кустов.

Находка значительно приподняла нам настроение. Мы сошли с холма, поднялись на другой, затем убрались и с него. Местность была холмистая, и очень скоро я понял, что увиденная нами гора намного ближе, чем мне показалось в самом начале.

— Смотри, как красиво! — Хороми толкнула меня в бок.

Под щедро лучащимся солнцем снежный склон сиял тысячами бриллиантов. С деревьев осыпалась алмазно-белая пыль, вспыхивали усыпанные снегом тоненькие еловые веточки. Над всем этим великолепием высились черные, будто лакированные башенки с острыми шпилями и узкими арочными окнами, местами закрытые крепкими решетками. Внизу башенки уходили в высокие бледно-розовые стены, к подножию которых разоренным муравейником лепилось нищее поселение, контрастировавшее с ослепительным величием замка. Я почему-то подумал о том, что на деньги, потраченные на розовую штукатурку, можно было накормить всех жителей этого обнищавшего села.

За поселением шли крепостные стены, давно требовавшие руки если не каменщика, то плотника уж точно — некоторые деревянные сооружения приказали долго жить еще с полсотни лет тому назад. Следом кривым кольцом поселение опоясывал полузасыпанный ров. На оборону здесь всем явно было глубоко начихать.

Казалось, что замок находится на расстоянии вытянутой руки. Однако, чтобы добраться до ворот, нам пришлось преодолеть еще несколько холмов рангом пониже предыдущего и пройти по узенькому мостику над преждевременно погибшим рвом.
К моему удивлению, несмотря на грозность высившегося барбакана, на воротах не было даже самой завалященькой решетки, да и сами они были сплошь деревянными. В щель шириной с два пальца я разглядел, что внутри ворота были подперты знатного размера бревном.

— Ну что, — сказал я вслух, собираясь с духом, — не на улице же нам ночевать, верно?

И, не дожидаясь ответа, забарабанил изо всех сил кулаком по потемневшим от сырости створам.

Некоторое время ничего не было слышно, кроме карканья круживших неподалёку ворон. Отчаявшись, я отступился, усиленно дыша на задубевшие от холода пальцы, и изо всех сил пнул ворота ногой. Створки слегка качнулись, и тут же по ту сторону послышался звук шагов; запоздало подумалось, что нам совсем необязательно будут здесь рады.
В полном молчании подошедший откинул подпиравшее ворота бревно. Натужно заскрипел давно не чищенный засов, и наконец перед нами открылся узенький проход-калитка. Я благоразумно отодвинул Хороми за спину и зашёл первым, вопреки всякому этикету.

Возле прохода стоял лакей. Чёрная его блестящая ливрея, будто в извинение за однотонность, была украшена немыслимым образом. Алые ленты, шнуры, бахромчатые нашивки выделялись на темной ткани, как кровь на вороньих перьях. Более всего меня поразил герб, разделённый на два равных поля: справа — чёрные, красные и золотые полосы, слева — гордый профиль чёрного же орла на золотом фоне.

Я таращился на слугу, когда Хороми совершенно неделикатно подвинула меня сзади. Лакей поклонился, делая одновременно широкий взмах рукой в сторону замка, мол, проходите, гости дорогие.

Роскошно разряженный слуга, будто сбежавший с приёма в господском доме, встречает двух путников у ворот? А где… Где, собственно, стража? Обычная стража, сонная, полупьяная, играющая, наконец, в карты, — но стража, а не это недоразумение, больше уместное где-нибудь в бальной зале?!

Хороми тоже уставилась на слугу. Я, очнувшись, слегка пихнул её в бок: в конце концов, наше удивление становилось невежливым. Кто его знает, эти местные нравы, может, у них здесь так принято.
И мы, взявшись под руки, прошествовали мимо склонившегося лакея. Хороми нетерпеливо зашептала, едва мы успели отойти:
— Нет, ты видел, а? Ты видел?
Я небрежно дёрнул плечом, будто меня всю жизнь у городских ворот встречали господские слуги:
— Может, ожидают кого, вот и отправили этого…
— Тогда почему он один? — не успокаивалась Хороми. — Если ждут кого-то действительно важного, где процессия, где хозяин замка?
— Да что ты привязалась к нему, ей-богу!

Она хотела обернуться, посмотреть ещё раз на странного персонажа; я не дал, насильно дёрнул вперёд:
— Идём, уже поздно; нам ещё до замка идти и идти!
Не стал оборачиваться и сам. Больше всего на свете я боялся, что сзади никого не окажется — и тогда придётся делать сложный выбор между тем, чтобы продолжать свой путь или возвращаться обратно.

Хороми, слава небу, отвлеклась на лежавшую перед нами деревеньку и про лакея больше не вспоминала.

Деревенька и впрямь была примечательной. Унылее местности на моем пути раньше не встречалось, если не считать Крапивы, но в Крапиве я был и на празднике, в момент коронации. Здесь же на всем лежала печать убогости, серой и безнадёжной нищеты, от которой хочется выть. Словно в ответ моим мыслям где-то на другом краю поселения, а может и дальше, в лесу, за крепостными стенами кто-то утробно и жалобно взвыл.

Хороми вздрогнула.
— Разве можно так… с людьми? — сказала она негромко. — Вот так?!

Да, Хороми, да. Они считают, что можно. И эти оборванцы, которые тянут на себе ярмо ради своих господ, для них и не люди вовсе. Редкий господин нынче заботится о своих рабах.

Именно поэтому я их так ненавижу. За выкрашенные розовым стены, за дорогие ливреи и шёлковые герба, за то, что у них сотни башен, а здесь, в этой замученной деревеньке, нет ни одной хорошенько залатанной крыши. За то, что они могут одним щелчком пальцев вздернуть на площади невиновного.

И тебе, Хороми, с твоим состраданием, нет места среди аристократов. Может, это и к лучшему, что ты потеряла память и не помнишь, не знаешь, кто твои родители.

… На нас смотрели с неприязнью. В своём теплом, признаться, недёшевом плаще, я чувствовал себя отверженным среди этих людей. Они были будто свора голодных псов: того и гляди, бросятся и вцепятся тебе в ногу, словно учуяв запах тёплого хлеба. И я торопился, торопился пройти мимо, чтобы не видеть жадных детских глаз и угрюмых обветренных лиц. Хороми было не лучше; она ухватилась за мою руку и шла так быстро, как только могла.

В самом начале я думал о том, чтобы остановиться на ночевку в одном из этих домов — у меня и мысли не было беспокоить господ из замка, где мы, а где они? Но мере того, как мы продвигались вперёд, ловя на себе далеко не жалобные взгляды, я передумал. Нам не то что не были рады — нас откровенно ненавидели. Придется идти к самому замку, а там уж видно будет. Может, тамошняя прислуга будет добрее, чем крестьяне, по всему готовые к бунту? Чего им не хватает, так это остро заточенных вил…

Будем надеяться, что старуха-ткачиха приглядывает за нами и не возьмёт свои ножницы в руки раньше, чем я принесу ей все осколки.

Женщина в выцветшем фартуке, вышедшая со двора поглазеть на чужаков вместе с остальными, молча и неодобрительно плюнула нам вслед. Возившийся поблизости в мерзлой земле мужик, недовольно крякнув, оперся на заступ; мне очень не понравился этот жест, но мимо я прошёл, гордо вскинув голову. Только покажи, что боишься, и точно до замка не доберёшься…

Интересно, а как сюда дошёл тот лакей?..
Мысль оказалась неприятнее, чем я думал, и я постарался побыстрее отвлечься от неё. Хороми ещё крепче вцепилась в меня — впереди, по обе стороны дороги, стояло два крепких, рослых мужика. Один в видавшей лучшие дни короткой шерстяной накидке, другой в чёрном полушубке с чужого плеча. Сделай они шаг вперёд, и полностью загородят нам путь.

А до замка-то рукой подать, тоскливо подумал я, глядя на рукоять топора, едва прикрытую накидкой, и на мощный кулак, намертво вцепившийся в неё. Совсем ведь недалече, спуститься только с того холма, да подняться на следующий и все… Как же объяснить этим приветливым людям, что худой мир лучше доброй войны?

Как и ожидалось, они оба шагнули вперёд. Первый оказался выше меня почти на две головы, второй недалеко ушёл от него ростом. На нас пахнуло ядреным мужицким потом, и вонью застарелого удобрения, и запахом чего-то весьма крепкого. Денег нет, значит, нищие мы, угрюмо думал я, разглядывая старую деревянную пуговицу на накидке, а на квасок-то находится, небось испить. Непонятной, бессмысленной волной медленно поднимался внутри меня гнев.

Я задрал голову, не осознавая, что должно быть, выгляжу со стороны глупо. Хороми чуть ли не трясло: она стоически ухватилась за мою руку, как за последний столп надежды.

— Далеко ли путь держите? — Бородач в полушубке лениво наклонился, разглядывая нас, как клопов.

Я с подобающим презрением мельком глянул на него, не обращая внимания на руку, пока еще мирно покоившуюся на поясе. Играть, так играть напропалую, на все сто, до последней монетки; к месту вспомнилось недоумение Натана, когда я, блефуя, неизменно выигрывал в картах.

— Везём вести. — И небрежным кивком указал на высившийся за плечом бородача замок. Так, спокойно, дерзить не стоит, здесь, в этой деревеньке хозяева — они. Надо только убедить их, что мы не просто заезжие чужаки, а важные гости, за которых могут и голову снять.

Мужик в полушубке сменился в лице, многозначительно переглянулся с другим. Не дожидаясь сомнений, проявленных вслух, я также небрежно, но уже с примиряющей ноткой — мол, хоть мы и гонцы, а все так же горбатимся на господ, как и вы — произнес:

— А что, люд добрый, может, слыхали чего, ждут ли нас? Мы сами-то издалеча. Умаялись с дороги, коней волки пожрали, сами еле ноги унесли.

Я надеялся хоть на какую-то жалость со стороны этих людей: испокон веков так повелось, что чужие лишения всегда бередили душу народа. Но реакция на мои слова была куда лучше. Стоявший слева так вжал голову в плечи, что почти сравнялся со мной ростом; второй побелел и сделал шаг назад, и потихоньку сложил пальцы в заверченную фигу. Мне вдруг захотелось оказаться за воротами, подальше и от крестьян, и от замка, на фоне заката приобретшего поистине дьявольские очертания. Чего это они испугались — не волков ведь, в самом деле?

Я чинно подхватил Хороми под руку, пожал плечами и, не торопясь, медленно начал спускаться. На душе у меня скверно скребло. Что же может напугать мужиков, готовых на бунт?

— Я думала, они нас убьют, — тонким голосом сказала Хороми. — Они так на нас смотрели.
— Главное, чтобы нас не убили в замке. А то все окажется напрасным, — мрачно пошутил я. — И вообще, надо было позвать с собой того лакея, может, он здесь вместо пропуска?
Хороми так отчаянно посмотрела на меня, что я заткнулся. Идиот, обругал я себя, нашел время зубоскалить. Надо ведь еще и выбраться отсюда. И какого нас сюда понесло…

Вопрос был глуп. На десятки верст впереди ни одного человеческого жилья, кроме треклятущего замка с такой же треклятущей деревенькой. Ночевать второй раз в лесу я больше не осмеливался. Первый раз нам повезло; можно ведь и так заснуть, что утром и не проснешься.

Ровно посередине сухой, подмерзшей дороги стояла золоченая карета, запряженная двумя белыми прекрасными жеребцами.

Я моргнул. Хороми рядом восхищенно ахнула.

Четырехколесной крытый экипаж выглядел как пряник из дорогой булочной. Запятки позади, дверцы, крыша с маленькой фигуркой наверху, и даже козлы и колеса, и упряжь — золотая кисть прошлась везде, не оставив живого места. В небольших окошках виднелись края золотистых бархатных штор: внутри никого не было. Не было и кучера, но кони стояли смирнее некуда, лишь иногда встряхивая головой и фыркая.

— Там два места… — дернула меня Хороми за рукав. — Слышишь?!
— Даже не думай, — ответил я. — Кроме того, я не умею управлять лошадьми.

Вторая часть ответа образумила ее больше. Мне послышался одновременно громкий и тихий печальный вздох, конечно же, предназначавшийся моим ушам.
— Может…
— Нет! — ответил я так резко, что, кроме девушки, вздрогнули оба жеребца. — Нет, нет и нет!

И аккуратно обошел золотое чудо. Хороми потащилась следом, наверняка проклиная мое неумение больше, чем нежелание. Небось, рассчитывала, что сможет меня уговорить.

Я немного солгал. У меня был маленький опыт сидения на козлах… До сих пор помню эту сумасшедшую, бешеную скачку по городским улицам, где деревянная карета едва не разваливалась на поворотах, помнил дико несущихся лошадей, которых нельзя было остановить и железной рукой. А еще помню обезумевшее лицо кучера, когда ему на спину свалились мы с Колотушкой и вытряхнули его с законного места на мостовую.

Я тоже вздохнул: но тихонечко, себе под нос, чтобы не услышала моя спутница.

Мы почти спустились с холма, когда я обернулся: карета по-прежнему стояла посередине дороги, и пара жеребцов так же смиренно наблюдала за нами. Чей это экипаж и почему он здесь? Брошен по недомыслию или и впрямь предназначался для нас? Как тот лакей у ворот…

Проклятье, почему в моей жизни так много вопросов!

… Железные завитки росли, казалось, до самых небес. Задрав голову, можно было разглядеть на самом верху причудливых птиц — судя по гербу на трепещущем черно-красном штандарте, орлов. Сами ворота были приветливо открыты. Зачем — тоже загадка, чтобы распахнуть такую махину, надо с добрый десяток крепких мужиков, да и для чего, если слева, как и полагается, есть небольшая, неприметная калиточка?

А внутри — пусто. Ни души. Ни самого завалящего дворового, ни обычной челяди, ни-ко-гошеньки.

И здесь царила осень. Я только сейчас с недоумением понял, что мерзлая земля, покрытая снегом, осталась далеко за крепостными стенами. С той минуты, как мы миновали лакея у ворот, нам не попалось ни одного хорошего сугроба: только припорошенные снежком поля да холмы. А рядом с замком, начиная с моста, переброшенного через небольшой ров, не было даже и снега. Одинокие деревья не успели сбросить всю листву, и стояли с легкой грустью, одетые в редкие ссохшиеся листочки. Под ногами шуршал толстый осенний ковер, давно не знавший хорошей метлы.

Мы постояли у ворот, словно боясь перейти невидимую черту. Хороми долго разглядывала обвисший штандарт; потом невинно обратилась ко мне:
— И что — мы пойдём?

Идти в развернутую пасть я не горел желанием. Людей было не видно: у кого же спрашивать о хозяине замка, о ночлеге, о дальнейшей дороге, в конце концов? Назад мне хотелось ещё меньше: озлобленные мужики, вооружённые топорами да ножами, возможно, будут не так благосклонны, когда мы явимся обратно и пожелаем выйти из крепостных стен.

На меня внезапно накатило отчаяние, точь-в-точь, как тогда, когда я очнулся в нашей старой каморке, избитый, измученный и обворованный. Мне снова захотелось в те времена, когда рядом был человек, способный одним словом прогнать мою боль и усталость, и ненавистный голод. Когда рядом был Колотушка. Он бы сказал: нам надо просто дожить до завтра.

Я едва не заплакал. В последние годы я мало вспоминал о прошлой жизни. Я рвался вперёд, как одержимый, забыв, ради чего это все, забыв о другом, о главном. Цель сломала все во мне, я спал, ел, двигался с единственной мыслью. Как же так получается, что о самом дорогом мы вспоминаем лишь тогда, когда стоим у края?

Ты вор, сказал я себе. Ты мог быть зеркальщиком, но ты вор, и ты доказал себе это, когда пересчитывал казну Мотта. А раз ты вор, то должен найти лазейку.

Нам надо просто дожить до завтра.

Хороми смотрела на меня вопрошающе, но я видел в её глазах едва спрятанный страх. Мне вдруг стало её жалко. Да, мы оба одни, оба сами по себе и затеряны в этом мире. Но у меня был, нет, есть Колотушка. У неё, в уничтоженной, умершей памяти, нет никого. И, повинуясь сиюминутному желанию, я решил, что, вернувшись в деревню ткачих, обязательно попрошу старуху ещё об одной вещи.

— Дай мне немного подумать, хорошо? Перед тем, как…

Я не договорил. Замок, взгромоздившийся на холм чёрной летучей мышью (никакого намёка на орла), гордо поднимавший тонкие тёмные башенки над розовыми стенами, потёк.

Он лился, как льётся чистый расплавленный металл, только чёрного цвета. Медленно стекали вниз высокие арки и узкие проходы, по-весеннему разливались ручьями широкие каменные зубцы в виде ласточкиного хвоста, словно стесняясь, лились тонкими струйками обрамления бойниц.

И я, в шестой, наверное, уже раз, после того, как покинул границы старого герцогства, решил, что потерял рассудок. Что нет и не было никакого замка, мужиков, ткачих, Крапивы, Важилески и Хороми, и колдуна. Что я просто обезумел после того, как разбил зеркало в мастерской, обезумел от несправедливости жизни и наказания, и Мотт выкинул меня на улицу — очередного юродивого, и все, что я могу и умею делать, так это бродить и выпрашивать милостыню, рассказывая случайным прохожим диковинные истории.

Вся верхняя часть замка чёрной смолой стекла на чудесные розовые стены, и те поплыли, сначала медленно, а потом все расширяя русла новосозданных рек, и обрушиваясь невиданными водопадами на запустевшее подножие. Я не стал разглядывать существовавший, очевидно, в моем воображении холм, не стал задавать глупых вопросов Хороми. Просто сел на придорожный камень и уставился на темно-красные листья, лениво переворачивающиеся от ветра. Когда-нибудь все закончится, думалось мне. Когда-нибудь.

Мелкая рябь прошла по соседней луже; я вяло взглянул на колеблющееся отражение. И вскочил на ноги.

Это был он — я бы узнал его за сто миль отсюда. Насмешливые янтарные глаза, не потерявшие свой цвет даже в дождевой воде, короткая бородка и нависающий, выступающий вперед крючком нос; это был колдун из Крапивы.

— Ян! — крикнула Хороми. — Ян, что с тобой?!

Я опустился на колени и жадно всматривался в воду; больше я не стану бежать от этой твари, больше не дам пудрить себе мозги.

Отражение иронично улыбнулось. Мне хотелось схватить его за голую шею, нелепо торчавшую из кружевного воротника, но налетевший ветер едва не рассеял мои мечты.

— Послушай, — сказал колдун. — Зачем же ругаться?..

Я задохнулся от такой наглости. Ах, вон как! И это после всего-то? После Крапивы, после Важилески, проклятого всадника, из-за которого мы угодили в деревню ткачих! Из-за которого мы с Хороми теперь вынуждены шарахаться по чужим землям! Ну попадись ты мне, без своих слуг и солдат, я тебе шею сверну, скотина!

Отражение посуровело.

— Не время выяснять отношения, Ян… Мне нужна твоя помощь. А тебе нужна моя, — он заговорил быстрее, видя, что я хочу перебить его. — Тебя обманули. Уходите отсюда, немедленно. На холме вас ждет карета — садитесь и уезжайте отсюда. Слышишь? Уезжайте!

Он всерьез думает, что я его послушаю?

— Послушаешь, если не хочешь умереть. Послушаешь хотя бы ради нее, — отражение едва заметно качнуло головой в сторону Хороми. — Бегите скорее, пока не…

Я с наслаждением швырнул в его харю исподтишка подобранный камень. Ширококостное лицо неуловимо вздрогнуло и распалось, расплылось в поднявшейся мути.

— Яяяян! — она чуть не плакала, тряся меня за плечи. — Что же это делается, Ян!

Замок растаял уже почти на половину. И черно-розовые реки, извиваясь упругими, толстыми змеями, во всю свою мощь неслись к нам, грозя утопить в скользкой, шевелящейся массе.

Я отреагировал почти мгновенно. В следующую секунду мы, как трусливые зайцы, бежали скачками обратно в гору. Оторвавшись от срывающихся из-под ног листьев и камней, я вдруг увидел, что сверху, с холма, на нас течет другая лавина. Лавина, ощерившаяся острыми кольями и вилами.

Хороми в ужасе запнулась, я начинал думать, что предложение колдуна не так уж и плохо выглядит. Как жаль, что я не умею управлять лошадьми…

…Торопясь, я буквально впихнул Хороми внутрь в карету. Запрыгнул на козлы, растерянно взял в руки поводья, дернул их. Но жеребцы не стали слушаться неумеху: они взвились на дыбы и рванули вперед, закусив удила.

Хороми изнутри дико завизжала: мы неслись прямо на выставленные вперед колья. Я нервно сглотнул: что-то, наверное, есть в том, чтобы умереть вот так, в безумии драки, не помня и не чувствуя себя в полыхающем пламени битвы.

Карета подпрыгнула и взвилась в воздух: кони неслись прямо по головам, топча протертые шапки и чужие черепа. Снизу бешено орали, визжали, толпа грозила разойтись на две неровные половины. Я зажмурился, я был уверен, что мы вот-вот рухнем вниз, и нас попросту разорвут в клочья.

…Очнулся я у самых ворот; жеребцы перешли на размашистую рысь. Оглянулся; сзади сложно было что-то разглядеть. Впрочем, меня переполняла уверенность, что после случившегося Хороми пребывает в глубоком обмороке.

Удивительно, но дорога была открыта. Такая предусмотрительность начинала меня пугать. Мы преспокойно въехали на мост, оставив далеко позади и расплывшийся замок, и местных жителей, решивших свести с нами счеты; сильный шум за спиной заставил меня обернуться: огромные ворота под барбаканом сошлись с глухим грохотом.

Я остановил карету, слез с козлов. Отбитые бешеной скачкой ноги и задница давали о себе знать; кряхтя и морщась, растирая голени, я дотащился до дверей экипажа. Натужно дернул золотую дверцу: позолота в некоторых местах почернела, обнажая неприглядное железо — и заглянул внутрь. Хороми сидела, съежившись в комок, и дрожала, как лист, собравшийся спрыгнуть с ветки.

— Все хорошо, — сказал я срывающимся голосом. — Все позади. Мы спасены.

Она слабо протянула мне руку, я перехватил дрожавшие пальцы и помог ей выбраться наружу. Мы так и остались стоять возле кареты, держась за руки и наслаждаясь моментом. После сумасшедшей погони грянувшая тишина разъедала слух.

Позолота съежилась и пошла волнами, морщинами, разъедая старый, но прочный металл. Экипаж вздрогнул и свернулся кривыми, пожелтевшими листами, подпрыгнул и покатился сгнившим кочаном капусты. Заржавшие жеребцы неистово забили копытами и обернулись двумя серыми мышами, скользнувшими в белый сугроб.

Я усмехнулся и пнул подскочивший кочан.

— Что происходит, Ян? — она просительно заглянула мне в глаза. — Что все это значит?

— Это значит, — сумрачно ответил я, — что нам надо просто дожить до завтра.
— Смотри, — затеребила Хороми мой рукав — небо, до чего мне надоела эта дурацкая привычка! — смотри, и там тоже!

Я оглянулся. Ворот больше не было, не было ни рва, ни моста. Позади торчали кресты и высокие надгробия, и голые деревья. Мы снова были на кладбище.

В другой раз я бы сплюнул и свернул бы фигу, но сейчас я точно знал, что это не поможет.

Слева за маленькой рощице по обозначившейся дороге зазвенел одинокий колокольчик. Я крепко взял Хороми за замерзшую ладонь.

— Пойдем. Надо же нам как-то выбираться отсюда.

…Ехавший мимо на телеге с немного обломанным задним бортиком мужик охотно взял нас в попутчики. Долго сокрушался и изумлялся, как мы оказались в этих краях; мол, сюда не то что люди, но и звери носа не кажут.

— Каким же ветром вас сюда занесло? — вкрадчиво поинтересовался я.

Он слегка смутился, сдвинул вперед шапку, почесал затылок:
— Дак я бы эт… Не в жисть бы не отправился… Теща снарядила, — и горестно кивнул на покоившиеся на телеге бочки, поправляя съехавшую от боковины доску. — Родня у нее там, в соседней деревни, надо было свезти. Дак знал бы, что в такую погодку-то поеду, я бы ни за что! — и стукнул себя кулаком в грудь. Я едва удержался от ехидной улыбки. — А так-то по этой дороге никто не ездит, все знают, что здесь Несвижский замок раньше стоял.

Я насторожился.

— Какой замок?
— Замок так замок, говорят, стены у него кровью выкрашены были. А кровь-то та знамо откуда взялась! Жила тут панна, красивая панна, выдали ее братья за хозяина замка против ее воли; прожила она с ним несколько лет да и помер он, возраст подошел. А девка-то была огонь: пустилась во все тяжкие, и кавалеров к ней приглашали, и распутные ночи гуляли. Братья глядели на это сквозь пальцы, но потом очаровала она чужого королевского сына и захотела за него замуж. Это вдовица-то! Ну не стерпели они, отправили сюда людей… а королевич за панну, значит, горой встал. Панна-то своего добилась, да вышла все ж за королевича тайком, ну там и его родня против встала, когда он такую жену-то привез. Отравили ее за ужином, и померла девка. У королевского сына с горя помутился рассудок, приехал он в замок-та и никуда отсюда не выходил. Пригласил неизвесть кого, алхимиков, значит, и вызвал свою Басеньку с того света. Только сказали ему не прикасаться к вызванной, а он возьми да бросься, да схвати ее в обьятья… И стала панна жить в замке, да лютовать, да людей губить, так, что кровь проступала каплями на стенах, и места пустого на земле от могил не стало. Потом ее спровадил кто-то, уж не знаю как, и замок рухнул в одночасье, а кладбище вокруг так и осталось…
Мужик зевнул, прикрывая рот, и прикринул на лошадь:
— Нуууу! Заснула совсем, треклятая!.. Вот такая она, черная панна-то наша!

Телега ехала, поскрипывая по снегу колесами. Мы с Хороми, не сговариваясь, молчали, уткнувшись взглядами в белую дорогу.

Следующая глава