Дорога резко сузилась до тропы. Среброглавый храм снисходительно посматривал на нас сверху, с небольшого холма; из-за него затаившимся зверем выглядывала монастырская застройка. Серые бараки, требовавшие немалого ремонта, полукольцом обнимали главное величественное здание.
Я никогда не видал ни монастырей, ни храмов, но открывшийся вид ничем меня не поразил. Похоже на замок внезапно разбогатевшего мелкого дворянчика: вон сколько дорогого металла извели на крышу да колокола, будто кто-то настойчиво силился заявить всем о свалившихся на него деньгах. И потом, зачем изводить все средства на храм, не лучше ль было подлатать монашеское жилье?
Женщина, чей тюк уже почти оторвал мне руки, благоговейно взирала на открывшуюся картину.
— Серебряные голоса Плетения… — едва выдохнула она.
Мальчишки, на удивление, не капризничали и не канючили. Шли с посуровевшими лицами, с одинаково сжатыми в прямую бледную линию ртами. Дышали на рукавицы, иногда притопывали башмаками, но за всю дорогу я не услышал от них не звука.
Хороми тоже держалась молодцом: только руки все чаще то засовывала в рукава, то прятала на груди, то прижимала к губам. Я невесело подумал о наличии в местных монастырях лекарей. Если уж в городе с трудом один отыскался… но выбор у нас невелик. Его нет вообще.
… Медленно занимался рассвет. Солнце нехотя вытаскивало первые лучи, скользило бликами по серебряной крыше. Зарево пожара осталось позади, вместе с дымом и серыми бабочками пепла. Но воздух, вобравший в себя предутренний холод, был ещё далёк от солнечного тепла. Как и мы от горячего очага.
Руки ныли и страшно затекли. Ноги закоченели, особенно правая, на которой был дырявый сапог: я уже не чувствовал трех пальцев. Подъем казался невыносимым, а тюк страшно хотелось отпустить и волоком тащить по снегу. Только вот тонкая материя не внушала доверия: скорее всего, порвётся на десятом шагу. Это меня и останавливало, а ещё останавливали замерзшие, съежившиеся мальчишки. Вряд ли мать взвалит на себя такую ношу. Поэтому идём. Идём, сколько сможем.
И не передохнуть — сзади слишком много нетерпеливых, напирающих, голодных, а на узкой тропке не развернешься. Интересно, сколько человек выбралось из города? Я принялся считать впереди идущих: это здорово отвлекло мои мысли. Подъем кончился, когда я проверял подсчёты в третий раз: выходило больше сотни.
Цепочка чуть замерла, растянувшись на подъёме. Те, кто был ближе к голове, рванули вперёд в предвкушении тепла и еды, остальные поднимались из последних сил. Наверху теперь можно было разглядеть суету: несколько людей стучало в ворота, кто-то громко кричал. Эхо доносило до нас невидимые отголоски. Будет особенно радостно, если нас не пустят. Я представил себе, сколько придётся идти вниз, а потом… куда потом?
Женщина рядом уныло разглядывала происходящее. Нервно мотнула головой:
— Надо было кого потолковее отправить вперёд.
— Не оставят же нас на холоде, — с надеждой сказала Хороми. — Они ведь чтут… — запнулась, не зная, как лучше сказать. Бога? Богов? Или что там ещё у них?
Женщина вздохнула:
— Чтут. В том и дело. Для них превыше всего их Бог — они не осмелятся причинить ему неудобства.
Я так высоко поднял брови, что у меня чуть не съехала шапка. Каким же образом монахи могут доставить неудобства… гм… богу?
Хороми тоже посмотрела вопрошающе. Наша спутница, глядя на ворота, ответила с явным нежеланием:
— Он живёт в храме.
В такой тяжёлый день шутка, способная поднять настроение, всегда к месту, но эта была из ряда вон.
— Вы там были? Внутри?
Женщина снизила голос до шепота:
— Давно. Разочек… — И вскрикнула, радуясь избавлению от неудобного разговора:
— Впустили! Скорее!
И мы дружно заковыляли вверх.
***
Монастырь оказался женским.
Это выбило меня из привычной будничной колеи. Я был уверен, что увижу монахов в их сером одеянии: как-то в наш город приезжало несколько таких, молчаливых, в серых плащах. Они беспрестанно благословляли сложенными щепотью пальцами подходящих к ним горожан, изредка роняли тяжёловесные слова и почти не разговаривали друг с другом. Здесь же, по моим представлениям, нам грозило столкнуться с огромным женским обществом, местами до крайности кусачим, сварливым, ворчливым, полным тысячи правил и замечаний за их нарушение… что-то очень, очень давно рассказывал мне об этом Колотушка. Я вдруг со стыдом понял, что последние недели не то чтобы сбили меня с пути мести — заставили практически забыть об имени друга. А ведь в мастерской Мотта каждое моё утро начиналось с мыслей о нем. Теперь я погряз в бегах, метаниях между городами, отношениях с Хороми… Куда исчезло моё прошлое?
Я попытался воскресить память, но что-то мешало. Будто кто-то плотной пеленой завесил вход в тёмный чулан: ты вроде бы знаешь, какие мешки стоят в левом углу, а разглядеть сквозь белесую ткань никак не получается.
Хороми сидела напротив и медленно ела, как следует разжевывая каждый кусочек. Мороз оставил на её щеках два розовых пятна с ободком, как у маленького ребёнка, и они никак не желали сходить даже в тепле. Бледные монашки с каменным видом молча разносили еду, не выказывая ни радости, ни негодования от прибавившихся ртов.
— Отец Ионел сказал, что даёт людям три дня, чтобы убраться отсюда. Женщины с детьми могут задержаться, но ненадолго.
Деревянная ложка, полная капусты, повисла в воздухе, не донесенная до рта. Я осторожно поинтересовался у нашей всезнающей спутницы:
— Отец Ионел?.. Но ведь это женский монастырь?
Та нетерпеливо махнула рукой; поймав осуждающий взгляд монашки-разносчицы, осеклась и заговорила тише:
— Это ведь монастырь Плетения! Здесь все по-другому. Всё не так, как там, — не сумев внятно объяснить, где это — там, она подалась вперёд и негромко отрыгнула. Хороми вздрогнула, наконец справилась с ложкой и зачерпнула следующую.
— Если вам что-то очень нужно, то просите, и он услышит, — тихо сказала женщина и оглянулась на сидевшего рядом сына:
— А ты ешь, не развешивай уши!
И снова повернулась к нам: видно было, что ей очень хотелось поделиться своими знаниями, и это желание победило всякую осторожность и страх.
— Много лет назад вышла мне нужда, и я пришла сюда. И верите, нет, все так и было, как он сказал. — Она запнулась и нерешительно, тихо добавила:
— Муженек мой покойный уйти от меня хотел. Никак не могла забрюхатить я от него. А пришла сюда — и вон, поглядите, — кивнула она на мальчишек.
Становилось все интереснее. Странный монастырь с монашками под началом святых отцов и с живым богом, раздающим чудеса вместо ужина? Если только это чудо — не обычная выдумка, притянутая за уши к делу…
— А как его отыскать здесь, бога вашего? — поинтересовалась Хороми, вычерпывая жижу со дна миски. Женщина поглядела на неё, как на чумную — поперёк мужчины слово молвила, и не соизволила ответить.
— Да, — подхватил я, сглаживая минутную заминку. — Было бы интересно узнать.
— Очень просто, — фырканье в сторону Хороми. — Подойдите к отцу Ионелу. Если он сочтёт нужным, то вас позовут. А там и проси, чего хочешь.
— Всё, что хочу? — Я уже мысленно прикидывал, как попрошу, например, раму от истинного зеркала. Интересно, храмовому богу такое под силу? И как он выполнит такую просьбу?
Если это вообще бог, а не очередной сбрендивший колдун, решивший поиграть немного с местными жителями.
— Всё, что угодно. — Она слегка замялась, будто решая, говорить дальше или нет, но затем уткнулась в свою миску. Монахини уже обходили столы, забирая посуду.
«Не все, — подвёл я мысленно итог. — Ой, не все. О чем-то ты, дорогуша, не договариваешь.»
Мальчишки отдали миски, встали, как бравые, но маленькие солдатики, вцепились с двух сторон в тюк. Сейчас наши дороги разойдутся по разным сторонам, а я так и не узнаю, о чем не стоит просить местного божка. Женщина внезапно вскинулась:
— Спасибо… За помощь.
Я молчал, ничего не отвечая, не прощаясь, но и не сводя с неё взгляда. Она заволновалась:
— Вы не подумайте, господин хороший, я не лгу вам. Все правда, как есть. Многим тут помогают. Правда, был тут случай, — мне пришлось сделать шаг к ней, чтобы расслышать слова, — пришёл сюда один, стал денег просить. Да что там просить, требовать. А отсюда уже не вышел, и никто не знает, что с ним сталось.
Я принужденно улыбнулся ей.
— Нам ни споры, ни ссоры, ни деньги не нужны.
Она умолкла. Я только сейчас понял, почему: недалеко от нас стояла монашка, медленно собиравшая со столов посуду. Очень медленно.
— За все нужно платить, — сказала женщина негромко, со странным усилием, будто пытаясь донести важную мысль. — Иногда цена слишком большая, а отказаться уже нельзя.
— Так и есть, — ответил я более чем искренне. — Что ж, удачи вам… и цен, которые вы сможете заплатить.
Отвесил ей полупоклон, взял Хороми под локоть и двинулся к монашкам: выспрашивать, где найти отца Ионела.
И только подойдя к важной, высокой и тощей, как палка, разносчице, вспомнил, что так и не спросил у нашей попутчицы её имя.
***
Я что-то слышал о монашеских обетах и постах. Трактаты, сложенные в огромном шкафу Мотта, рассказывали о монахах-алхимиках, продвинувшихся далеко вперёд как в науке, так и в истязании своего тела. Смешивая серу и ртуть, они выдерживали недели нечеловеческого голода: по их признанию, это помогало удерживать разум в ясном состоянии. Слыхал я и о мудрецах-отшельниках, и даже о святых лицах церкви. Все они презирали обжорство и прочие удовольствия и с гордостью вещали о том, как обуздали свои страсти, являя пример простому люду для подражания. Церковь не зря учит нас голодать, — как-то съязвил по этому поводу Натан, — так проще поднимать налоги.
Всю глубину его размышлений я понял, переступив порог кабинета отца Ионела. Интересно, а местный бог в курсе, что, судя по всему, святой отец сожрал половину годового запаса монастыря?..
Перед нами в удобном большом кресле восседал очень тучный человек. Его строгое, одухотворенное лицо украшал тройной, нет, четверной подбородок. На удивление тонкие губы сложились в брезгливо-презирающем выражении. Мощные складки выпирали даже сквозь тёмную сутану, ложась ровными одеялами вокруг сидевшего. На пухлых пальцах я насчитал около восьми широких колец. Маловато будет для обеих рук.
— Выйди, — услышал я скрип мельничного колеса, и ощутил разочарование. Аудиенция закончилась, не успев начаться.
Пухлые пальцы взметнулись блестящими камнями вверх:
— Она, — раздосадованно уронил святой отец в ответ на недоумение, повисшее в воздухе, при этом складки всколыхнулись вместе с сутаной. — Это место не для неё… Не для женщин.
Кабинет священника в женском монастыре не для женщин? А как же тогда наша милая попутчица проложила себе путь к телу местного бога?
— Пусть, — сказала Хороми. — Я подожду снаружи. — И посмотрела на меня очень, очень выразительно.
Боги, почему я раньше не замечал этой сообразительности, этого ума, этого… Где все это пряталось, где?
Тихо закрылась дверь, и я вернулся к созерцанию его священства.
— До нас… — я спохватился, вспомнив, что отец Ионел слишком остро относится к присутствию женщин в его кабинете, — гм, до меня дошли слухи определённого рода…
Его тонкий рот чуть дёрнулся в уголке. Потом снова и снова. Эге, да у святого отца тик — говорят, такое бывает от сильной раздражительности.
— Какого рода? — вдруг сказал он совершенно нормальным голосом, и в его маленьких глазках мелькнула опасная искра. Я вдруг почувствовал себя облапошенным: только что передо мной разыграли спектакль, и я, как последний дурачок, принял его за чистую монету. Пожалуй, над этим человеком не то что нельзя смеяться — его нужно бояться. Недаром через него лежит путь к сокровенному.
Я наконец понял, что говорить.
— У меня беда, — и отчаяние в моих глазах умножилось на горячий просительный шёпот. — У меня беда, и мне нужна помощь. И я пришёл сюда, чтобы найти её.
Теперь я не мог понять, о чем он думает: тяжёлые веки почти скрыли маленькие щелки глаз, и святой отец принял утомленно-дремотный вид. Поскольку беда была ещё не придумана, в комнате повисла тишина, пока в моей голове перебирались и отбрасывались десятки возможных событий. Умер кто-то близкий? Вряд ли здесь возвращают с того света. Семейное, личное? Нет, не годится, мы с Хороми слишком… Дети? Может быть. Но как, как…
Он поднял голову и посмотрел куда-то за мою спину.
— Иди. Вечером тебе дадут знать.
Вот так легко? Наверное, меня подвёл слух.
В ответ на немой вопрос я получил лёгкую усмешку.
— Иди. Это ещё не приглашение… и не отказ. Жди вечера.
Я попятился, едва не уронив маленькое металлическое зеркальце, висевшее на двери. Странно, что при входе оно не попалось мне на глаза.
***
Нас с Хороми развели по разным кельям. Я думал, что изведусь в ожидании вечера, однако монашки мгновенно нашли для меня работу, и ближайшие часы оказались заняты перетаскиванием мешков с мукой, мелкой починкой и помощью на кухне. Спина моя разогнулась, только когда стемнело, и тяжёлые мысли роем набросились на меня. Странное волнение и страх смешались самым неприятным образом. Что, если отец Ионел что-то понял не так? Что, если нас с Хороми нарочно отвели подальше друг от друга?
Я не видел её с самого обеда и беспокойство моё росло и множилось. Где она? И пустят ли её со мной к местному божку?
Снаружи, за глухими высокими стенами, раздался долгий певучий звук. И резко оборвался в воздухе, чтобы быть подхваченным десятками других. Мелодия полилась щедро, из свежего родника в полноводную реку; тонкие нежные голоса сплетались между сильными ударами, и перекрывали их, и пели, пели, пели.
Я забыл о Хороми. Об отце Ионеле и о монастыре. О ткачихе и колдуне. Чистый, непередаваемый звук лился в уши, и я сидел, привалившись спиной к мешку с мукой, сидел, погруженный в умопомрачительное наслаждение и ничего не слышал, не видел и не понимал вокруг.
Это было как падение сквозь прозрачный стеклянный воздух. Как шаги по самому краю пропасти с завязанными глазами. И ты оступаешься и летишь вниз, и тебе не страшно — все оттого, что там — свобода.
Сейчас, сейчас, только взмахни сильными крыльями, они уже есть у тебя за спиной, с жёсткими, осязаемыми перьями, и ветер подхватит тебя, и понесёт над верхушками шумящих деревьев, и ударит в лицо свежим порывом. И что-то внутри меня рвалось, осыпалось и билось кривыми осколками, и я торопился, стараясь догнать ускользающую свободу, стараясь не обращать внимание на то тёмное и неожиданно страшное, что поднималось помимо воли из самых глубин сознания.
Я вдруг осознал себя стоящим на четвереньках и вцепившимся в собственные штанины. Один сильно отросший ноготь болезненно сломался у кромки, другие тоже пострадали, хоть и не так сильно. А главное, меня затопило невыносимое отвращение, от которого сводит скулы и выворачивает наизнанку желудок. Я едва удержался от того, чтобы не испачкать монастырскую кухню останками обеда.
Звук исчез. Сестры работали, не покладая рук, готовясь к огромному теперь, учитывая подселенцев, ужину. Я оторопело взирал на них. Одна из монахинь оглянулась на меня, сочувственно покивала:
— Не из местных будешь? Поди, поди, оклемайся.
С трудом передвигая ноги, я выбрался в коридор. Оперся на стену, размышляя.
Серебряные голоса Плетения… вот о чем говорила наша попутчица. Но почему другие… почему монашки даже не заметили колокольного звона? Наверное, у них должна быть защита от этого. Я вздрогнул, прикинув, сколько раз в день здесь звонят, зовя на службу или отдавая дань покровителю. Да, надо бы побыстрее убираться отсюда.
Близилось время вечерять. Хотелось надеяться, что Хороми придёт к столу. Я искренне попенял себе: перед расставанием следовало уговориться о встрече. И внезапный страх сжал моё сердце; что, если она потеряется в такой толпе, и я не смогу найти её?
Нехорошее предчувствие жгло и жгло, словно горячие угли; спускаясь вниз, я беспокойно оглядывался по сторонам, ища знакомый силуэт, пару раз чуть не обманувшись. Разносчицы уже сновали между столами, люди, негромко переговариваясь, рассаживались по деревянным лавкам. Рискуя сбить кого-нибудь с ног, я наконец выбрал себе место поближе к двери и сел.
Кусок не лез в горло. Помаявшись, я обратился к монахине, раздававшей тарелки, с вопросом. Она удивлённо поглядела на меня, приняв, очевидно, за безумца, отрицательно покачала головой и немедленно отправилась дальше. Хороми все не было. Дождусь конца ужина, и отправлюсь искать её, твердил я себе, разглядывая соседние столы.
Вокруг уже стучали ложками по полупустым мискам; кто-то вылизывал посуду дочиста. Ели торопясь, будто боясь, что отнимут, у зазевавшихся вылавливали лучший кусок. Рядом со мной примостился мужчина с бегающими глазами, протянул руку к моей еде; я не глядя подтолкнул миску к нему, встал и отправился к выходу, проклиная свою глупость.
Искать одного человека в огромном монастыре — безумство. На это можно потратить дни и ночи. И никто не поможет: мимо монахинь проходят сотни людей, вряд ли они запомнили и выделили одну-единственную. Растерянность, отчаяние, и злость охватили меня. Почему-то само собой разумелось, что мы увидимся вечером. Какая самонадеянность!
Я припомнил дорогу до своей комнаты. Можно попробовать поискать Хороми там. Или обратиться к отцу Ионелу — как-никак, он тут единственная важная персона…
Кто-то сзади закрыл мне глаза, и я сразу успокоился.
— Проклятье, — сказал, не поворачиваясь. — Представь себе: я едва не потерял тебя.
Она засмеялась и убрала ладони.
— Ну, у тебя это почти вошло в привычку.
— Как твои руки? — спросил я встревоженно, вдруг вспомнив. По совести, об этом следовало вспомнить еще тогда, когда мы вошли в монастырь; но тут эта наша попутчица, и отец Ионел… Мне стало стыдно: следовало сразу поинтересоваться насчет лекаря, а не таскать Хороми за собой по всему монастырю.
— Я от местного целителя, — улыбнулась она. — Меня отправили помогать монашкам чистить кельи, но я не смогла держать ни щетку, ни метлу. Они и отвели меня к нему. — Хороми подняла руки вверх, к неяркому свету масляной лампы, стоявшей в неглубокой нише стены. — Видишь? Все хорошо!
Я взял ее ладони в свои. Теплые. Живые. Не знаю, что скрывается за внешним обликом этого монастыря, но за это отдельная ему благодарность.
***
…Мы стояли перед закрытой дверью, ожидая отца Ионела. С четверть часа назад нас привела сюда тоненькая юная монашка; привела и мигом упорхнула, скрывшись в полутьме коридоров.
Дверь поражала своими размерами: высота в полтора человеческих роста, ширина такая, что пройдут плечом к плечу трое. Сложный узор сплетался и терялся далеко вверху; замочная скважина глазела на нас широченной, в пол-ладони, щелью: я представил себе ключ от нее и мысленно присвистнул. Как же отец Ионел носит такую тяжесть? Не удержался, пригнулся и заглянул, но внутри оказалось слишком темно. Видимо, боги не нуждаются в свете.
Вдалеке послышались голоса; я отпрянул от двери, успокаивая заколотившееся сердце. Хороми привычно вцепилась в руку, дрожа от нетерпения и страха. Из-за угла вынырнули две монахини, с любопытством поглядели на нас и, оборвав разговор, в полном молчании прошли мимо. Мы, не сговариваясь, разочарованно выдохнули.
За спиной что-то хрустнуло, щелкнуло и протяжно заскрипело. Медленно, очень медленно начала открываться дверь. Мы ждали его священство не с той стороны: все это время отец Ионел был внутри.
Он вышел, благосклонно оглядел нас, задержал свой взгляд на Хороми: мне показалось, что губы его чуть изогнулись в странной усмешке. Потом кивнул головой.
— Три правила, — сказал, тяжело роняя каждое слово. — Не говорить прежде, чем заговорят с вами. Ничего не трогать. За каждый вопрос или просьбу — платить.
— Чем? Чем платить? — не удержался я.
— Цену вам назовут, — ответил отец Ионел мимоходом, как само собой разумеющееся. — Входите.
И мы, озираясь, как два вора, переступили высокий резной порог. Дверь вздрогнула и начала закрываться; Хороми что-то хотела сказать, но я приложил к ее губам палец. «Не говорить прежде, чем заговорят с вами».
Дверь затворилась с тяжелым стуком, и мы разом услышали, как поворачивается в замочной скважине ключ.
На той стороне он стукнул, как гвоздь, вбиваемый в крышку гроба. Нас заперли надёжно и прочно. Чтобы нам не помешали… или же чтобы мы отсюда не вышли?
«Это монастырь, — упрямо сказал я себе. — Ну побойся неба, кому мы здесь нужны, кто будет искать…»
Неприкрыто жалкая ложь
Темнота была тишиной. Казалось, что бьющиеся сердца стучали громче нашего дыхания; мы стояли, как два дурака, по ошибке зашедшие не в то место, и теперь не знавшие, как оттуда выбраться. Никто не хотел делать первый шаг в чёрный провал комнаты. Хотелось броситься обратно, к запертой двери, колотить в неё руками и ногами, орать, чтобы скорее выпустили наружу.
По всей видимости, в этом помещении не было окон, хотя я явственно ощущал на лице лёгкий сквозняк. Значит, где-то там, во тьме, притаился второй выход. Подумалось, что это хорошо: будет куда бежать, если что. И одновременно плохо — значит, может войти и кто-то еще.
К свежей струе воздуха примешивался странный аромат, вобравший в себя и горечь, и остроту, и сладость, отдалённо похожую на сладость аниса. Он напомнил мне те времена, когда я грязным оборвышем сновал на городском рынке, охотясь на чужие карманы, задыхаясь от сплетения запахов чужого пота, дорогой ванили и медленно протухающего мяса.
Моя подруга чуть дернулась, трепыхнулась; я в ответ крепко сжал ее пальцы.
И тут же отшатнулся, невольно прикрывая глаза от внезапно вспыхнувшего света. Хороми, умница, смолчала, сдержала едва не вырвавшийся крик; мы оба разом выдохнули, отступая к двери. Свет на поверку оказался не таким ярким, скорее, неожиданным: то всего-навсего зажглись масляные лампы, расставленные в нишах стен. Правда, их было много, они ползли по стенам огненными змейками высоко вверх, почти касаясь самого потолка. Между ними что-то сверкало и бликовало: я пригляделся и… Зеркала! Медные и бронзовые, из чистого железа и серебра; самые чистые с оловянной спинкой из стекла, и вогнутые, и немного выпуклые. Темные вычурные рамы и спокойные ровные формы, рамки в виде искусно вырезанных цветов и животных, прекрасных девушек, языков пламени. Круглые, квадратные, в виде огромных скошенных треугольников, причудливых овалов.
Целый мир, настоящий рай для зеркальщика! Мастерская Мотта, да наверное, даже королевская мастерская вряд ли смогла бы угнаться за этим местом.
Хороми восторженно повернулась ко мне, толкнула, указывая на центр зала. Там, ловя на себе скрещивающиеся потоки света, что-то переливалось и вспыхивало острыми гранями. Что-то невообразимо длинное… похожее на…
Мы осторожно двинулись вперед. Под ногами оказался крепкий паркет — судя по виду, дубовый, не меньше. Я вспомнил полы на кухне, в кельях… Даже отец Ионел не отметился в этом случае роскошью. В монастыре заметно ценили своего божка.
Нечто оказалось огромным, дивно чистым и отшлифованным хрустальным камнем. Я провел ладонью по сглаженным граням, любуясь удивительной работой. Где же монахи нашли глыбу из хрусталя таких размеров? По всему видно, что камень цельный, не склеенный… Его ведь надо было дотащить, поднять, внести в залу. Разум мой мгновенно представил огромные двери, через которые мы вошли минуту назад. Пожалуй, с натяжкой глыбу можно занести внутрь… Но на чем? На телеге? А сколько времени заняла полировка!
Человека внутри я заметил только спустя несколько мгновений. Замер, отказываясь верить поначалу своим глазам; затем пальцы нащупали крышку. Искусно выточенные петли. Камень оказалась гробом.
Хороми вопросительно поглядела на меня, округлив рот; я прижал палец к губам. Да, мне тоже хотелось о многом спросить вслух. Но не здесь. Не сейчас.
«Не говорить прежде, чем заговорят с вами».
Интересно, кто же должен с нами заговорить? Мертвец из хрустального гроба?!
Я поспешил к изголовью, Хороми последовала за мной. Тяжёлые стальные кольца цепи, удерживающей камень, уходили вверх и терялись в чёрной пустоте невидимого потолка. У края гроба обнаружилось высокое зеркало: я прикоснулся к ровной поверхности и только потом взглянул на тёмную фигуру, лежавшую внутри хрусталя со скрещенными на груди руками. Свет вокруг неожиданно стал ярче, словно указывая, что мы на верном пути: к горевшим в нишах лампам добавились новые.
И тут же вспыхнули, больно ударяя по глазам, другие, стоявшие по обеим сторонам от зеркала. Хороми буквально застыла, нависнув над гробом. Я отвлёкся от ламп, невольно проследил за её взглядом.
Да — это был он.
Аккуратная небольшая бородка венчала выдающийся вперед подбородок. Крючковатый нос едва не касался тонких губ. Широко открытые глаза пялились вверх, в пустоту. Я понял, отчего возненавидел его с первого взгляда. Лицо благородного господина… лицо настоящего аристократа.
«Он живой?» — спросила взглядом Хороми, выйдя из оцепенения. Я неопределённо пожал плечами. Лучше бы вопрос прозвучал по-другому: не мёртв ли, часом, этот треклятый человечишка?
Проклятье, я сегодня слишком туго соображаю. Ведь это к нему нас привёл отец Ионел.
Вот ты, значит, кто. Не просто колдун, бери выше — целый божок храма, монастыря и небольшого городишки.
Я поднял голову и уставился в зеркало. Итак, впереди оооочень долгий разговор. Ведь ты на это надеялся, когда привёл нас сюда? Что уж теперь-то нам никто не помешает? Ну и где же ты, треклятый, выходи, давай. Или по старинке сыграем в прятки?..
Зеркало молчало, а я раздражался все сильнее, распаляя, разжигая в себе старую ненависть. А что, собственно, разве этот, вот этот, заслужил чего-то другого, кроме ненависти? Может, тогда, в Крапиве, когда несчастную, ни в чем не повинную принцессу собирались прилюдно затравить, а после и убить? Или же в тот момент, когда Хороми наткнулась на мое тело в лесу? Или же когда эта тварь сожгла целый город — я был теперь точно уверен, что это его рук дело. Мне вдруг захотелось разбить блестящую поверхность, я поискал взглядом подходящий предмет. Ничего такого на глаза не попалось… но ведь можно попробовать снять со стены другое зеркало, и с наслаждением, с хрустом вдарить как следует, чтобы стеклянные осколки посыпались на прозрачную крышку, закрывающую безмятежно лежащее тело, и бить, бить, пока в дырявой раме не останется ни единого осколочка, бить, вкладывая всю душу.
Я снова взглянул на зеркало, теперь уже с насмешкой. Ну что же ты молчишь, вообразивший себя богом, или тянешь время, чтобы посильнее нас раздразнить?
Стекло вдруг запотело, покрылось по краям белыми кружевами инея. Я с жадным нетерпением вглядывался внутрь, Хороми успокаивающе дотронулась до моего плеча; не глядя, я ответным жестом положил свою ладонь поверх её пальцев.
Коридор открылся слишком резко, так, что мы вместе отшатнулись: казалось, в стекле образовался чёрный провал. Поверхность пошла рябью. Сейчас… сейчас появятся янтарные глаза, их жёлтый блеск уже угадывался сквозь неясные волны. Ну же!
Туман рассеялся, и мы увидели мальчишку.
Он шёл, заложив руки в карманы протертых штанов. На подоле поношенной рубахи светилась отличная, размером с кулак, дыра. Волосы цвета подпаленных рыжих перьев давно не знали расчески, если вообще когда-то были знакомы с нею.
Он шел по узкой городской улочке, между столпившимися домами, между кучами наваленного мусора, все время оглядываясь, чего-то ожидая или опасаясь. Быстрым, подпрыгивающим шагом его миновал редкий прохожий, и улица, освещенная первыми солнечными лучами, почти опустела. Если не считать другого мальчишки — небогато одетого, по-деловому спешащему в булочную юного горожанина.
Первый ускорил шаг, потом побежал. На бегу обернулся, и тут я понял, кто это, и одновременно вспомнил, что будет дальше. Узнавание обожгло меня страшным холодом: мгновенно вспотели ладони и онемела, не желая поворачиваться, шея.
Нет. Только не это и не сейчас. И Хороми… Хороми рядом, стоит, положив голову на мое плечо и с интересом смотрит на разворачивающуюся картину.
Я — тот, другой, в зеркале — хищной птицей бросился вперед. Прыгнул на плечи жертвы, сбивая ее с ног; мальчишка вскрикнул и распластался во весь рост. Завязалась короткая борьба. Мелькнули ожесточенные, дикие глаза, бродяжка ударил лбом в лицо; маленький горожанин, явно не умевший драться, закричал и заревел в голос, прикрываясь руками. Зазвенели, подпрыгивая на камнях, монетки. Уличный воришка быстро собрал поживу, вскочил и был таков.
Лицо мое горело. Я прекрасно помнил то утро; накануне мне не удалось съесть ни кусочка, живот сводило от боли и выворачивало наизнанку. Мальчишка, отправленный ранним утром за хлебом матерью, был моей единственной надеждой. Но сейчас это не имело никакого значения… особенно в глазах Хороми.
Зеркало помутилось и словно рассмеялось. На гладкой поверхности блеснул солнечный луч, а потом пошел мелкий дождь. По ту сторону снова появился мальчишка, года на два постарше предыдущего. Он несся по лужам, разбрызгивая грязную воду, а за ним, улюлюкая, бежала толпа. Я облегченно выдохнул: на этот раз ничего особенного не предвиделось. Тогда я всего-навсего стащил у лавочника кусок сыра, а потом мы разделили его пополам с Колотушкой в убежище.
Из-за поворота вышла девочка-цветочница, размахивая корзинкой с фиалками; она явно не ожидала никого встретить, и потому столкнулась с вором лоб в лоб. Он нетерпеливо оттолкнул ее в сторону, и она упала на мостовую, фиолетовые лепестки усыпали камни нежным тонким покрывалом. Ничего такого, подумал я, успокаивая свою совесть: ну толкнул, с кем ни бывает, кто ж виноват, что девчонка не вовремя подвернулась под руку?
Мальчишка уже заскочил за угол, и навстречу ему промчалась черная высокая карета. Он отпрянул в сторону, а карета пронеслась вперед, заворачивая на крепкую мостовую — туда, где маленькая цветочница, всхлипывая, собирала выжившие после столкновения фиалки. Кучер дернул поводья в попытке что-то исправить, неистово заржали, поднялись на дыбы лошади. Грохот, удар, распластанное тельце в белом переднике. Я с ужасом смотрел, не в силах оторваться, уже давно не чувствуя руки Хороми на своем плече… Как же так? Как?! Не было, не было такого… или я уже был слишком далеко, чтобы это увидеть?!
Зеркало снова затуманилось. Хватит! Хватит, кричал я мысленно, не в силах проглотить комок, вставший в горле, не в силах обернуться, чтобы посмотреть на Хороми и ясно чувствуя, как рвется тонкая, связующая нас нить. Еще вчера казалось, что мы чуть больше, чем просто друзья, сейчас при мысли, что я ее потеряю, земля уходила из-под ног. Я вдруг четко ощутил, что это конец. Равнодушие взбесилось во мне, и ненависть к колдуну перелилась через край.
Я придушу сукина сына голыми руками. Если это его тело… что ж, мне ничего не стоит разбить хрустальную крышку.
Зеркало вспыхнуло, озаряя комнату алым светом: в темном зеркальном коридоре появился Ростовщик. Память хлынула невыносимым потоком, высвечивая страх, трусость, зависть, поднимая с черных глубин боль и голод, будя старое, задремавшее желание отомстить. Я был лягушкой, распятой на столе под руками анатома, распластанной тряпкой под опытными пальцами швеи. Меня вспарывали и вскрывали, обнажая все самое жуткое, неприглядное и страшное, что таилось внутри. А зеркало отражало, и быстро меняющиеся картинки моих мыслей, моих прегрешений, моего недоверия и накопленной к людям злобы были понятны без всяких слов.
Воздух сгустился до плотного марева, хоть режь ножом, как масло; в тумане исчезли и стены, и зеркала, и лампы.
Я не думал о Хороми, нутром чуя, что она давно покинула залу. Звенящая пустота внутри обрушилась, в двух шагах от безумия мне захотелось завыть в полный голос. Я, всегда считавший себя правым, гордившийся своей находчивостью и ловкостью, столкнулся с непобедимым врагом, и врагом этим была другая моя сторона.
Еще немного, и я сломаюсь, и буду молить о пощаде. Чужая рука пригнула мою голову, и нетерпеливо подталкивала к очевидному; одно колено, помимо воли, согнулось, упало на удивительно холодный пол.
Скажи «хватит», скажи «пощади», и мы вместе остановим это безумие. Ведь я — это ты, шелестел назойливый голос, зачем ты отрекаешься от себя? Прими свою суть и стань мною, и все кончится. Ты всегда был одиночкой: у воров нет и не может быть ни друзей, ни чести. К чему это слюнтяйство — оно ведет к никчемности.
Хороми, возразил я слабо, и голос засмеялся.
Твоя подружка? Разве ты забыл, как она подвела тебя не единожды? Разве ты сам не сомневался в ней сотни раз? Сегодня ты в ее глазах король, а завтра — нищий; подует северо-западный ветер, и она отыщет себе нового хозяина. Посмотри, еще ничего не кончилось, а девчонки и след простыл.
Новая злость зажглась в моей груди, шатаясь, я поднялся на ноги. Голос притих, выжидая. Я оперся прямо на зеркало, почти ничего не видя: мутная пелена перед глазами мешала смотреть.
— Иди же, — позвал осторожно голос, — иди навстречу судьбе, это твой единственный путь. Давай объединим наши силы, не время спорить… время принимать решения.
— Решение принято, — возразил я вслух. Голос обрадовался:
— Я знал, что ты умен и все сделаешь правильно.
Я размахнулся и изо всех сил ударил в центр серой пелены. Зеркало вздрогнуло и пошло рябью, потом и крупными волнами. Я ударил снова: посередине зазмеилась узкая трещина.
— Что ты делаешь?! — ужаснулся голос. — Ты уничтожишь себя!
Может быть. Все может быть.
Я бил с остервенением, больше не останавливаясь ни на секунду, силою вытаскивая, выковыривая из рамы застрявшие осколки. Стеклянный дождь смешивался с кровью из порезанных рук, стеклянные лужи хрустели под ногами при каждом движении. Кто-то схватил меня сзади за плечи, пытаясь оттащить; кто-то кричал мне под самое ухо — я ничего не слышал.
Выдрав последний осколок, я остановился, чтобы отдышаться. Сердце колотилось о ребра, словно после долгого бега; пальцы жгло и саднило. Мир вокруг постепенно обретал ясные очертания.
— Небо, я думала, ты обезумел, — она отступила на шаг назад, тяжело дыша. — Ты… что с тобой, Ян?!
«Вот теперь я точно схожу с ума».
— Почему ты здесь? — шепот сорвался с губ шелестом сухих листьев, но Хороми поняла меня. Недоуменно нахмурилась:
— А где мне быть?
Так. Я крепко, не замечая боли, сжал последний осколок в руках, поднес его к лицу.
— Ты ведь ушла. После… — слова давались слишком тяжело. Когда именно она ушла? Что успела увидеть?
— Ты, похоже, точно повредился рассудком, — она смотрела на меня не то с гневом, не то с удивлением. — Я была здесь все это время! Зеркало стало темным, потом красным, ты, как сумасшедший, уставился в него, а потом давай бить по стеклу кулаками! Я кричала тебе, кричала, пыталась толкать, тащить — а ты… ты…
Хороми закрыла лицо руками и часто-часто задышала. Я стоял, как последний глупец, и с безумной улыбкой пялился на нее. Она. Ничего. Не видела.
Я сел на дубовый паркет и в голос захохотал. И смеялся до тех пор, пока не понял, что вокруг меня нет ни единого осколка — кроме того, что остался в руках. Тогда я поднялся, чтобы взглянуть на опустевшую раму.
Зеркало было на месте.
Следующая глава