Это было в сто крат хуже, чем тогда, когда она тащила его мёртвое тело по ледяной корке.
Если бы Ян не разбил это чёртово зеркало, Хороми разбила бы его сама.
Она закрыла лицо руками, давая себе передышку. Нельзя, чтобы он знал, что она все видела. Нельзя показывать ни жестом, ни слезами. Иначе… иначе все будет кончено. Ян уйдёт, он не сможет, не выдержит — находиться рядом с той, что видела его изнаночную сторону. Вряд ли хоть кто-то видел эту изнанку, вряд ли он сам до этого дня знал об её существовании.
Она выдохнула и прижала ладони к лицу сильнее. Как тяжело… как сложно. Внутри Ян был другим. Та пропасть… та тьма, боль, злоба повергли её в ужас. А может, не нужно строить спектакль, может, сказать все, как есть? Не совершает ли она сейчас страшную и непоправимую ошибку?
Нет, стоит вымолвить хоть слово, и все будет кончено.
«Вспомни про свои секреты, — заговорил внутренний голос. — А ведь он тоже думает, что ты для него открытая книга».
Это правда. Но почему-то от этого нисколько не легче.
Ян засмеялся жутким смехом. Хороми устало отняла ладони от лица. Что ещё? Очередное безумие? Треклятый сегодня день, вот почему ей так не хотелось идти — ни к отцу Ионелу, ни к этому странному божку. Пусть бы их просто оставили в покое. И колдун, и все остальные. Почему никто не может оставить их в покое?!
Ян прекратил смеяться, обернулся. Уставился на зеркало. О небо… зеркало было целым. И этот осколок у него в руках…
Хороми сглотнула, бросилась к нему. Встала рядом на колени, взяла его за руку.
— Давай уйдём отсюда, — чужим шёпотом сказала она. — Я больше не могу. Я устала. Пожалуйста, Ян.
Он обнял её, привлёк к себе, поцеловал в лоб.
— Ты мне нужна, — голос его дрогнул. — Нужна здесь. Я… понимаешь, мне без тебя не справиться.
Он вправду это сказал? Ян это сказал? Наверное, она просто плохо расслышала. Ян всегда прав и всегда знает, что делать. Чтобы он вот так легко заявлял о подобных вещах?
Хороми высвободилась из его рук, заглянула в тёмные глаза. Он смутился, но не отвернулся.
— Это правда. Ты как будто стала моей частью. — Он нервно хохотнул. — Ну знаешь… это все равно, что лишиться руки. Или ноги.
Хороми горько усмехнулась, про себя, разумеется. Нога… или рука. На место в сердце ей, видимо, не рассчитывать?
— Добро пожаловать в Храм Плетения, — раздался сзади слишком любезный голос.
***
— Я тебя видеть не хочу, — сообщил я внятно, не поворачиваясь.
— Бунт, значит, — задумчиво промолвил колдун. — Бунт — это интересно, интересно. И что же ты собираешься делать, Ян? У тебя в руках четыре осколка. Осталось всего-навсего два. И ты бросишь это дело на полпути?
Сердце мое пропустило удар. Два осколка!
— Может, и брошу, — согласился я равнодушно.
— Чего ты хочешь? — голос желтоглазого посерьезнел. — Поторговаться? Я к этому всегда готов. Золото, замки? Чего изволит повелитель разбитого зеркала? — ирония скользнула, вплелась в слова ядовитой змеей.
Я поднялся, повернулся лицом к отражению. Янтарные глаза над крючковатым носом смотрели заботливо-встревоженно. Ни дать, ни взять, мать, встречающая блудного сына.
— И куда я дену, по-твоему, это золото и замки? В карман с собой положу?
— Не делай глупостей, — посоветовал он мне. — Два осколка — и ты свободен. Иди на все четыре стороны. А о награде и речи не идет, поверь, я устрою все, как надо.
— Ты уже устроил! — заорал я так, что колдун вздрогнул. — Едва не прикончил меня! Сжег целый город! Собрал вокруг себя этих несчастных людей и представляешься им богом!
Хороми положила ладонь мне на плечо, очевидно, боясь, что я перегнул.
Он поцокал языком.
— Тихо, тихо… Верю, что во гневе ты страшен. Теперь о том, что… Город я не сжигал, поверь. Есть множество других способов быстро и безболезненно доставить к себе парочку скитальцев.
Я не удержался:
— Поэтому ты ими не пользуешься?
Он нахмурился:
— Не зарывайся, Ян… Зачем мне отрицать свои… гм… маленькие победы?
Сукин сын. Победы, значит? Это сожженные вместе с людьми дома — победы?
— Изволь же выслушать до конца. Говорю тебе, к пожару я не причастен. Что касается Храма — тебе впрямь кажется, что этим людям что-то не нравится?
— Ты не бог, — сказал я, еле сдерживаясь. — Ты влез сюда угрем, придумал свою религию, заставил их поклоняться себе!
— Между прочим, — произнес он сурово, — этой моей религии уже больше двух сотен лет. И пока что никто не жаловался.
«Потому что умерли раньше времени?» — прошелестела над самым ухом Хороми.
Я соображал… Погодите, две сотни лет?!
Колдун заметил недоумение, самодовольно кивнул:
— Да, Ян. Тебя, да и пожалуй, твоего отца, деда и кто там дальше по колену… еще и в помине не было. А мне требовалось сберечь это тело, уж больно оно подходящее. Пришлось выпутываться.
Я улыбнулся, жестко и нахально:
— Вот, значит, как… Пожалуй, я возьму на себя труд избавить тебя от этой проблемы.
Он усмехнулся в ответ:
— Хочешь разбить гроб? Не советую. Здешние монахини и… монахи очень тревожно относятся к вторжению в эту комнату. И потом, даже если тебе удастся уничтожить это тело, то следующим подходящим будет твое. Так что не стоит — полагаю, мы с тобой не поладим.
Я скрипнул зубами. Ну ничего, самонадеянность до добра не доводит. Ты обязательно где-нибудь поскользнешься, и я постараюсь в эту минуту оказаться поблизости.
— А что значит «не говорить, прежде чем не заговорят с вами»? — неожиданно подала голос Хороми.
Колдун поскучнел:
— Антураж… В эту залу приходит столько глупцов, что, если им всем давать раскрывать рот, стены рухнут от их скудоумной болтовни. Вот и приходится…
— А колокольный звон? — прищурился я. — Еще один способ управлять глупцами, чтобы они падали ниц от твоего величия?
— Вот это уже не твое дело, — ухмыльнулся он. — Похоже, мы сильно отдалились от нашего изначального разговора. Ну так как? Какова твоя цена, Ян, за две небольших стекляшки?
Кажется, отец Ионел говорил о том, что за разговор с «богом» придётся заплатить. Эка все забавно поворачивается — теперь платить хотят нам. Но если вспомнить, что колдун раньше только требовал, а теперь готов пойти на уступки…
Я задумался. Если он не врет, и Лахе-ткачиха действительно хочет перевернуть этот мир вверх дном, то правильнее было бы отдать осколки ему — за приличную награду, разумеется. Вряд ли у меня получится легко обвести вокруг пальца сразу обоих. Но в том и беда: я не был уверен, что колдун говорит правду. Стоило только поглядеть, с какой лёгкостью он обращается с чужими жизнями.
— Верни память Хороми, — почти не задумываясь, сказал я. Хороми рядом ахнула и сжала моё плечо пальцами.
— Это невозможно, — ответил он без запинки. — По нескольким причинам.
Я рассмеялся ему в лицо:
— Это все, что нам нужно знать о твоём всесилии?
— Представь, — сказал он елейным голосом, — что тебя просят приклеить мертвецу оторванную голову только потому, что ты умело обращаешься с клеем. Есть вещи, которые нельзя изменить. Но я скажу вот что: ты все узнаешь о её прошлом, как только соберёшь зеркало. Это я могу обещать.
В его словах я ощутил неясную, тонко расставленную ловушку.
— Тогда я хочу стать зеркальщиком, — легко переменил я просьбу — только, чтобы поглядеть на его лицо.
— Ты и так зеркальщик, — поднял он бровь, — ну, почти, подмастерье. В любом случае ты достаточно близок к желаемому. Ааа. Ты хочешь стать тем самым зеркальщиком?
Он что, читает мои мысли?
— Тем самым, кто создаст чистое зеркало, — задумчиво продолжил он. — Что же… у тебя есть дар.
Мы с Хороми фыркнули почти одновременно. Колдун, кажется, слегка обиделся:
— Выбирать нужно тщательнее, Ян.
— А что, если я оставлю желание при себе? — в мою голову наконец пришла полезная мысль. — И ты исполнишь его тогда, когда в том выйдет нужда?
— По рукам, — не моргнув, согласился он. Тут же выступила Хороми:
— Нет. Так не пойдёт. Одного честного слова недостаточно.
Колдун засмеялся:
— У вас есть залог для любого честного слова. Вы можете не отдавать мне осколки, пока я не выполню обещанного.
Хороми подозрительно посмотрела на него, и о том же подумал я. Что стоит тому, кто сжигает целые города, забрать нужное у двоих смертных?
— В любом случае, — продолжил он, — выбор у вас невелик. Потому я предлагаю не тратить драгоценных минут и перейти к делу. До первого дня весны осталось чуть меньше месяца.
— Не может быть, — перебил я, — ещё не было и середины зимы, а зима длится пять месяцев! Так что у нас ещё почти четверть года в ходу.
Во взгляде его откровенно читалось, как я непроходимо туп.
— Время идёт не так медленно, как нам хочется, — он примиряюще сгладил нотку нетерпимости. — Поэтому я говорю вам: осталось чуть меньше месяца. И два осколка. Ты легко их добудешь… если будешь слушать то, что тебе говорят.
Я слушал. Я заткнулся, потому что никак не мог принять неприятную новость — слишком рьяно до этого во мне горела уверенность, что торопиться некуда. И вот оказывается, что у нас меньше четырёх недель. А что, если мы не успеем? Если не соберём зеркала?
Шутки кончились. Я отчётливо осознал, что не мир — пусть он катится к черту, этот мир — не он, а мы с Хороми сгинем навсегда спустя совсем короткое время. Меня обдало жаром: если до этого я просто не хотел умирать, то сейчас подобные желания отшибло насмерть.
Наш дружелюбный враг искренне не заметил моего долгого молчания.
— Первый осколок ты найдёшь в своём родном городе, — тут он сделал паузу. — У человека по имени Ростовщик.
Горло перехватило раньше, чем я додумал и осмыслил сказанное. Ростовщик все-таки ограбил нас тогда. И вытащил осколок Колотушки… и это значило только одно: у Колотушки была часть истинного зеркала.
Я моргнул; колдун с удовлетворением сытого кота наблюдал за мной.
— Ты поэтому выбрал меня? Потому что я уже видел осколок? Но чего ты ждал? — Тут я понял, что сморозил глупость: если тело лежит здесь больше двух веков, что ему каких-то несколько лет?
— Не только поэтому. Слишком много вопросов, Ян. И нет времени на ответы. Скоро за вами придёт отец Ионел.
— Ну так скажи ему, чтобы подождал, — пожал я плечами.
Колдун покачал головой.
— Второй осколок ты найдёшь в замке герцогини Виссирийской. Поистине царский подарок тебе, Ян, не находишь? Возможно, ты наконец сможешь осуществить желаемое.
Отвечать не хотелось. Я чувствовал во всем этом что-то неладное, неправильное: так смотрят на небо в поисках знакомых созвездий и не находят их. Последний, самый важный кусочек мозаики ускользал от меня. Почему Ростовщик, герцогиня? Почему так много моего прошлого?
— Вам дадут лошадей, — заговорил он снова, — лошади выведут вас на правильную дорогу. Постарайтесь нигде не задерживаться.
— Думаю, ты и не позволишь нам нигде задержаться, — с усмешкой сказал я.
Он одобрительно кивнул.
— А что потом? Куда нам ехать после того, как отыщутся все осколки?
— Вы все узнаете, — отмахнулся он от моих слов. — Потом... Сначала нужно их отыскать.
Ранним утром, сразу после отвратительной колокольной песни, нам вывели двух приземистых, крепеньких лошадей. Отец Ионел распорядился и о припасах; щедро снабженные провизией и одеждой, мы отбыли до того, как солнце поднялось над извилистой сине-дымчатой полосой далёких гор.
Дорога наша лежала в сторону, противоположную той, где остался сгоревший город. Мы провели в монастыре три дня, и ветер за это время переменился. Погода проявила радушие: в воздухе чуялось особенное, оттепельное настроение. Ни намека на пепельную стужу, по которой мы недавно шли в храм.
…Я вздохнул, покосившись на Хороми. Она сидела, выпрямив спину, и со стороны казалась прирожденной наездницей. Но я прекрасно знал, что это не так — минуту назад мы обменялись колкостями по поводу долгой поездки. Седла уже прилично натерли самые чувствительные места, и провести еще часть дня верхом…
— Привал, — решительно скомандовал я.
— Я думаю, если мы слезем, то обратно уже не заберемся, — зевнула она. — Давай дотянем до жилья.
— Смотря где оно будет. А если до заката ничего не найдем?
Хороми посмотрела с укором. Поправила воротник нового шерстяного плаща:
— Ты всерьез считаешь, что он этого не предвидел?
— А ты слишком хорошо о нем думаешь, — пробурчал я, подпрыгивая в седле.
— Нет. Ему нужны осколки. И он больше не будет рисковать. Не в дороге.
Мы помолчали. Заснеженная равнина тянулась по обе стороны дороги бесконечным саваном. Вдалеке холмы, горы, а здесь пусто и бело. Я задумался: если мир все же разрушится, как это случится? Треснет пополам небо? Земля поглотит все живое? Или просто все исчезнет в первозданной пустоте?..
— Почему — герцогиня?
Я услышал не сразу.
— Что — почему?
— Я хочу понять, — терпеливо сказала Хороми. — Откуда берутся осколки.
Она именно так и сказала — откуда берутся. Я повернулся, чтобы встретиться с ней глазами; она ответила злым и веселым взглядом.
— Ты говоришь о…
Хороми придержала поводья:
— Да. Он делает вид, что знает, где находится каждый осколок, понимаешь? Что направляет нас по заранее просчитанной дороге. Но это неправда, Ян. Он может лишь предполагать, что осколки появятся… в определенных обстоятельствах.
Эка выразилась. Обстоятельства. Я потер лоб свободной рукой, соображая. А ведь действительно, здорово нам запудрили головы. В этой безумной погоне я слишком отупел. Хороми безжалостно продолжала:
— Первый осколок тебе достался в Крапиве. Второй отдала Лахе. Третий мы получили… после твоей смерти. Четвертый — в монастыре.
— Если не считать того, что был у ткачихи, — подхватил я, — все были добыты…
— …когда с тобой случалось… нечто ужасное. В Крапиве ты вступился за принцессу и тебя чуть не прикончили. Третий осколок проявился после того, как ты едва не умер. А два дня назад тебе что-то показали в зеркале…
— И во всех трех случаях вмешивался он. — Я отбросил капюшон назад: мне стало жарко, невыносимо зудела шея.
— Да. — Она смотрела на дорогу. — Понимаешь, о чем я? Что тебя ждет у герцогини? Тебя убьют? Посадят в тюрьму?
Я не спеша обдумал вопрос. И понял.
Внутри поднялась волна тошноты при осознании, что меня вели как куклу, предугадывая каждое движение, а при необходимости и угрожая перерезать веревочки.
— Не убьют. Он хочет… Ждет, что я сорвусь.
Она быстро поняла, о чем речь.
— В этом, значит, все дело? Он уверен, что ты пойдешь на поводу у мести. А если нет? Если ты… сдержишься?
Я мигнул. Вот уж не думал, что у нее столь хорошее мнение обо мне. Если подходить к делу честно — к чему уж врать самому себе? — то я не имел никакого понятия, что меня ожидает в замке герцогини. А уж в родном городе и подавно.
— Не знаю, — на пустой дороге голос прозвучал неожиданно громко, и зуд в шее сменился ознобом. Прохладный ветер продувал насквозь, несмотря на тёплый плащ. — Это решится на месте.
— Если ты не сорвёшься, то осколка не будет, — она рассуждала с невиданным азартом. — Что тогда?
— Но ведь он нам нужен, — ответил я, ощущая себя в тупике. Лёжа в маленькой комнатушке, творя в мастерской Мотта, я мечтал о том, как герцогиня взойдёт на эшафот или окажется на виселице. Лишится высокого положения, своих несметных богатств, проведёт долгие часы в ожидании смертного приговора. Я хотел, чтобы тварь испытала агонию, как испытал её Колотушка… с той лишь разницей, что агония высокородной должна была продлиться неделями. Чтобы она ощутила, каково это — быть выброшенным на другую сторону жизни, знать, что за тебя некому вступиться.
Отчасти я полагал, что создание чистого зеркала поможет мне наладить связи. При всем отвращении к высшему обществу я не мог не понимать, что без нужных связей мои мечты бессмысленны. Но для этого требуются годы. Без знакомств среди приближенных герцогини мне не состряпать самого плохонького заговора за несколько дней. А колдун рассчитывал именно на дни — у нас осталось меньше месяца, впереди дорога к Ростовщику.
Неужели он ждёт, что я воткну ей в спину кинжал? Или подсыплю в пищу яд? Яд ещё куда ни шло… но ведь я вор, а не убийца! И потом, месть хороша, когда она вышколена, рассчитана. Когда можно встретиться с врагом лицом к лицу, чтобы он знал, кто уготовил ему мучительную участь.
Если не убийство… тогда что подразумевается под «сорвется»?
Предположим, мне удастся каким-то чудом проникнуть в замок. Удастся увидеть герцогиню. Что потом?
Меня охватила паника. Я бы с удовольствием отложил свою месть ещё на пару лет. Интересно, сколько нам еще ехать?
— Нужен, — кивнула Хороми, направляя лошадь ближе к середине дороги. — Но если колдун поймёт, что у тебя не получается найти осколок?
Я наконец сообразил, к чему она клонит. Засмеялся:
— Как все просто. Да даже если ему в голову взбредет отвязаться от нас, не забывай, что есть ещё Лахе.
Хороми помрачнела, но потом вскинулась с видом победительницы:
— Ты ведь говорил, что ткачи не могут покидать свою деревню. Так чего нам бояться? Разве за все это время ты хоть что-то слышал о них?
— Нет, — ответил я. — Но это ничего не значит. Лахе уверена, что мы у неё на поводке. Ей нет нужды приглядывать за нами. Мы или выполним свое обещание, или умрём вместе с остальным миром.
— Это так, — подняла глаза к небу Хороми, — если она не врет.
— Да, — согласился я эхом, — если она не врет.
И чуть приподнялся в седле, стараясь унять горящую боль в ягодицах.
***
Врет Лахе или нет, оказалось совсем неважно — я понял это в ту же ночь.
Несмотря на приближающуюся весну, темнело еще рано, и нам повезло, что мы увидели первые дома до сумерек. Деревня была распластана, размазана вдоль дороги; от неухоженных, заброшенных изб веяло запустением. Когда-то нарядные, расписные горшки на плетнях потемнели от сырости и старости; развешенные рыболовные сети провисли и спутались. Несколько труб, впрочем, стойко дымило.
— Жаль, — проговорила Хороми, не отрывая взгляда от ближайшего дома. — Наверняка раньше здесь было красиво.
Я пожал плечами, философски заметил:
— Люди ищут, где лучше, и едут за хорошей жизнью в другие места. Может быть, здесь обмелело озеро или же некуда стало сбывать горшки — вот и перебрались все понемногу.
Она странно посмотрела на меня:
— Может быть. Но эти избы… они выглядят как умирающие, которым некому протянуть руку.
…Я был готов заночевать где угодно, даже в одном из брошенных домов. Готов был к неприязненной встрече: вряд ли по здешним дорогам передвигаются исключительно добрые люди, и местные наверняка умеют давать отпор незваным гостям. Но Хороми растопила лед — сбросила капюшон, дважды улыбнулась, вступила в непринужденный разговор, и волей-неволей обеспечила нам кров на предстоящую ночь. Внутри было бедно, но чисто; нас приняли радушно и угостили наваристой похлебкой.
— Муж ходит в ближайшие леса, — рассказывала раскрасневшаяся хозяйка. — Подстрелит дичь, с того и живем.
— Отчего же не уедете отсюда? — спросил я, отламывая немного хлеба.
Она удивилась:
— Куда же нам ехать? Мы привычные. Здесь изба. Избу с собой не увезешь, небось. Да и ждут нас где разве?
— Но остальные ведь перебрались?
Хороми с укором взглянула на меня, я замолчал. Женщина оттерла со лба пот, поставила на стол большой кувшин.
— Так-то оно верно говорите, господин. Перебрались… На тот свет. Кто от старости помер, кто от болезней. Как ведун наш сгинул, так и забрала многих смертушка-то. А мы что же… живем.
Она запнулась, наливая в кружки сидр; мы с Хороми разом вдохнули яблочный аромат. Если нам не повезет, то не будет больше ни сидра, ни яблок, ни солнечного света, под которым должны созревать эти самые яблоки.
— Раньше приволье здесь было. Угодья пчелиные, и мед лился рекой. Горшечники наши такие диковины творили, одно загляденье. — Я сразу вспомнил битые горшки на плетне. — Возили мы это добро в Гора-Сват, и брали взамен, что хотели, и ткани, и обувку, и что приглядится. А потом… — Рука ее задрожала, и сидр пролился на стол. — Пришла нечисть с севера, и пришел конец Горе-Сват, был город-гора, а стала равнина из пепла. Хорошо хоть, до наших мест не добрались. А мы так тут и остались… только торговать теперь не с кем. Не соседям же горшки лепить, у них самих такого добра хватает.
Она поднялась, вытерла разлитый хмель. Уронила тряпку, всхлипнула:
— Чтоб им сгнить на своем севере, душегубам! Взяли бы город — разве не отдали бы гор-сватовцы им ключей?.. Всех изничтожили, а кого не убили, с собой угнали… Столько душ ни про что загубили! И мы теперь… неприкаянные…
Хороми молча встала, подошла к женщине, обняла ее и та разрыдалась.
***
Мы лежали в полной темноте на сенной постели. Хороми не двигалась; я слышал ровное спокойное дыхание. Дыхание человека, который не спит.
— Ты… — я хотел спросить, не обидел ли чем ее, но потом передумал. — Ты чем-то расстроена?
В тишине темной комнаты мой шепот прозвучал свистяще и слишком громко. Она заговорила не сразу:
— Нет, Ян. Я просто немного устала. День был слишком тяжелым. И это треклятое седло…
— Да, — поспешил я согласиться. — Тебе надо отдохнуть.
Хороми восприняла это как приглашение и немедленно свернулась калачиком на боку. Я подождал немного, отчетливо слыша, как сильно и тяжело бьется сердце, потом осторожно прижался к ней, обнял. Она даже не шевельнулась, и я с мысленным вздохом закрыл глаза.
Сон обрушился на меня слишком неожиданно.
…Я узнал старый очаг сразу. Мне был знаком узор на каждом полене, хоть я и пробыл в этом доме недолго. На стенах серебрились чудные платки; каждый платок — маленький мир, целый народец, целое государство. Каждая нитка — одна человеческая судьба.
Лахе сидела за столом, сгорбленная, в привычном обличье старухи, перед ней лежала пустая рама. В углу жужжала прялка; как я ни старался, не смог разглядеть лица пряхи, но ни на секунду не усомнился, что это та, златовласая, напророчившая мне судьбу мелкого подмастерья.
Старуха подняла голову и мне почудилось, что мое лицо ощупывают скрюченные старческие пальцы. Я хотел податься назад, но не смог. Пришлось терпеть тягостные прикосновения.
— Пустоголов, — сказала она наконец. — Долго, пустоголов. Тебе следует поторопиться.
— А тебе не мешает помочь нам хоть немного, — огрызнулся я, жалея, что не могу добраться до нее прямо сейчас.
Она смотрела невыразительно, мимо — так смотрят те, кто медленно сходит с ума. Потом будто очнулась, повела подбородком.
— Время на исходе. Мы должны собрать зеркало. Должны прогнать его.
— Кого? — опешил я. — Кого прогнать?
Лахе молчала, испытывая мое терпение, потом подняла ножницы.
— Поторопись. Помни: скоро я заставлю их поработать.
И громко щелкнула перекрещенными лезвиями.
***
Дорога превратилась в сущее наказание. Утром я садился в седло, мысленно поминая всех богов, вечером сползал с него в предсмертном состоянии. Хороми приходилось не слаще. Мы мотались от постоялых дворов к простым избам, нас ели клопы и встречали неудобные узкие кровати, а в одной таверне в прекрасно пахнущей колбасе обнаружился голый крысиный хвост, после чего Хороми с добрую четверть часа провела в отхожем месте, пытаясь унять тошноту, а я не мог смотреть на мясо еще несколько дней.
К концу недели я настолько возненавидел мир, что был готов уничтожить его собственноручно. Сон с Лахе, заставивший меня очнуться в ледяном поту, теперь казался шутовским представлением по сравнению с одной огромной мозолью на заднице; я перестал вспоминать про колдуна, пересчитывать осколки и строить планы мести. Хороми больше не улыбалась даже добродушным владельцам таверн, её хватало только на то, чтобы вяло затолкать в себя ужин.
Единственное, что интересовало нас обоих — сколько еще часов дороги нам предстоит провести, набивая синяки в паху.
***
На двенадцатый день отъезда из монастыря Плетения мы были, наконец, вознаграждены за дорожные неудобства. Очертания замка на равнине появились ближе к полудню; спустя еще несколько часов стало возможным разглядеть отдельные башни. Их было три, три серых грозных острошпилевых чуда, с круговыми бойницами на верхних этажах. Замковые стены возвышались ровно до середины башен, сверху их укрывала покатая крыша, такого же серо-стального цвета; основание выложили из песчаника и красного кирпича.
К вечерним сумеркам мы миновали окрестные деревни и добрались до глубокого рва, через который лениво перебросили, да так и оставили широкий подъемный мост. Ров, несомненно был заполнен водой, давно и прочно замерзшей; тусклый лед хорошо занесло снегом.
— Могу поспорить, что мост давно не поднимали, — подала голос оживившаяся при виде замка Хороми.
Конечно, не поднимали. У герцогини-старшей крупнейший рудник в стране, она на короткой ноге с королевскими особами. Ей нечего бояться, разве что только вся страна вступит в войну, чего не было уже с добрые полвека. Не удивлюсь, если герцогская стража храпит с утра и до вечера.
Я подъехал чуть ближе. Осталось пересечь ров, и мы у цели. Будем надеяться, что
это последний замок, в котором мне придется очутиться в этой жизни.
Высокие ворота со сводчатой аркой выглядели великолепно. Почти так же, как мышеловка со свежей наживкой.
Мы спешились у самого края моста. Сложно было оторвать взгляд от тонких линий и стрельчатых арок, от башен, вонзавшихся прямо в закатное небо, от тёмных, будто нарисованных, провалов бойниц. Замок моего заклятого врага был слишком прекрасен; я искал в нем хоть какой-нибудь изъян и не находил.
И это вызывало невыносимое раздражение.
«Ишь ты, — чуть не сказал я, подчиняясь неведомой силе. — Выстроили целый дворец. А на какие шиши, позвольте узнать?!»
Слова повисли на слишком болтливом языке. Меня окатило холодной волной; нет, это был не стыд, что же мне, стыдиться своих мыслей?! Это было неотвратимое понимание того, насколько я… Насколько недалеко ушел от тех, кто встретил нас у другого замка с вилами в руках. От тех, кто был готов убивать только за то, что ты одет чуть лучше их.
— Мы ведь не поедем туда прямо сейчас? — с надеждой спросила Хороми, оглаживая лошадь.
Я поспешно вцепился в её слова:
— Нас там точно не ждут… особенно так поздно. И надо ещё придумать, зачем мы здесь.
Вообще-то это следовало сделать раньше — за те дни пути, которые мы провели, подпрыгивая в седле. Увы, такая долгая поездка отбивает не только задницы, но и мозги.
— Верно, — вздохнула моя верная спутница. — Но тогда где мы будем ночевать?
Я оглянулся. Пожалуй, мы вообще зря поднялись сюда, к мосту — при ближайшем рассмотрении все же оказалось, что замок стоит на небольшой возвышенности; надо было сразу выбрать подходящее местечко в окрестной деревеньке. А теперь придётся спускаться вниз. Забираться на лошадь и…
— Мы же не поедем верхом?! — ужаснулась Хороми моим мыслям. — Ян!
Мысль вновь садиться в седло не вызвала у меня восторга.
— Дойдем пешком, лошадей будем вести в поводу, — подвел я итог. — С час прокопаемся… ну ничего, к темноте будем у очага.
***
Моим чаяниям было не суждено сбыться. Мы дошли до деревни и впрямь быстро: солнце только успело вобрать за горизонт последние свои лучи — да вот с ночлегом вышла проблема. Дворовые псы лаяли на нас как сумасшедшие, в маленьких окнах давно теплились огни, но на улочках не было ни одного прохожего, а на стук в ворота никто не выходил.
Замок потерял для меня всякое очарование. Теплый вечер сменился холодным сумраком, стало подмораживать; беспокойно ржали лошади — их приходилось беспрестанно подгонять. Мы брели голодные, уставшие, в полном отупении, сил недоставало даже на приличную злость.
— Думаешь, это он? — устало спросила Хороми. — Опять… кружит нас?
Я молчал. Не знаю почему, но мне было ясно как божий день, что колдун здесь ни при чем. Может, вмешалась Лахе? Решила заморить нас, не дожидаясь весны?
Мы остановились напротив очередного дома, стоявшего чуть на отшибе. Здесь не было ни плетня, ни вообще мало-мальской изгороди, ни злого пса; поскрипывая на ветру, крутился влево на длинном пруте ржавый флюгер-петушок, и светились четыре крошечных круглых оконца, затянутых бычьим пузырем. Я набросил повод на столбик, вкопанный, очевидно, именно для этого, похлопал легонько лошадь по спине.
— Надеюсь, что нам не придется сегодня замерзнуть на улице, — пробормотал вслух, и вглядевшись в темень, добавил:
— И тебе тоже, Ночка.
За избенкой, что удивительно, располагалась если и не конюшня, то приличных размеров сарай. Если нас не пустят в этот дом, то, богом клянусь, мы зайдем сами.
И я от всей души заколотил в дверь. На секунду выдохнул, и снова; и прибавил еще пару бранных словечек.
— Иду, иду! Кому не спится, ну кому, а?!
Дверь распахнулась, выпуская тепло прямо мне в лицо; с порога, прикрывая глаза ладонью, щурился на меня старик. То есть это я поначалу принял его за старика, позже оказалось, что мужчина вполне в расцвете, ну разве что… немного особенный. Слишком малого роста и с горбом на спине.
— На незваного гостя и ложка не припасена, — недружелюбно сказал он, разглядывая нас. — Кто такие, откуда вас принесло?
Мне хотелось ответить, что принесло нас из самой преисподней, но холод не располагал к остроумным ответам. Потому я поднял заранее припасенную серебряную монетку к самому носу «старика» и выпалил скороговоркой:
— Мы с дальней дороги, замёрзли и устали. Не пустите ли погреться у вашего очага?
Последней фразой я разжился два дня назад, когда мы только въехали на земли герцогини. Служанка на постоялом дворе по секрету шепнула нам, что эти слова «любой замок открывают». Признаться, я не особо на них надеялся, но почему бы не попробовать, коль выдалась возможность? К тому же она что-то говорила о суевериях; мол, у местных считается плохой приметой после этого отказать путнику в гостеприимстве.
Хозяин не подобрел, но руку вперёд выставил:
— Дай сюда!
Чуть замешкавшись, я опустил монету на протянутую ладонь. Когда впереди светит перспектива ночевать на холоде, потерянное серебро не стоит ничего.
Он ловко всунул монетку между зубами, прикусил, и почти сразу невидимым жестом спрятал её. Я терпеливо ждал. «Старик» качнулся на ноге взад-вперёд, оглядел нас.
— Лошадей расседлаете сами, — проговорил он несколько брюзгливо. — Да поторопитесь, долго дверь держать открытой не буду!
А чего ещё было ждать от людей герцогини, спрашивается? Больше всего я боялся, что этот добрый, но лишённый совести человек и впрямь запрет дверь, оставив непрошеных гостей искать ночлег в сарае. Но то ли жадность взяла верх, то ли у него обнаружились свои принципы — нас ждал не только тёплый очаг, но и вполне съедобные вареные овощи и вязкая каша, а позже брошенная на пол охапка сена с парой одеял.
Выглядел горбун нелюдимом, и я удивился, когда он присел за стол с нами и ворчливо спросил:
— Так откель вы такие заявились?
— Издалека, — ответил я, зачерпывая кашу грубой деревянной ложкой. — Город наш весь погорел, вот мы с женой и подались куда глаза глядят. Ищем работенку по силам да пристанище.
— В замке скоро празднество, — хмыкнул хозяин, — в рабочих руках нужда станет. Отправитесь с утра, найдете дело по себе.
Хороми поинтересовалась с набитым ртом:
— Что за праздник?
Горбуна вопрос нисколько не удивил:
— Именины у герцогини. Съедется много знати. Поговаривают, что будут и из королевской семьи.
Я задумался. Именины. Крупное торжество. Удобный момент, чтобы… чтобы что? В одном я не сомневался: все происходящее сыграет нам на руку.
— Поэтому в деревне никто не открывает путникам?
— Нет, то здесь ни при чем, — отмахнулся хозяин. — Это приказ молодой герцогини.
Мы переглянулись. Горбун продолжал:
— Несколько зим назад люди стали пропадать. У нас народ глупый, любит в позднотьму побродить по окрестностям. Кто померзает, кто блудить начинает, а кого, может, и волки грызут. Недосчитались к весне доброй сотни. Вот герцогиня и велела после сумерек сидеть по домам, мол, целее будут. Да сказала, кто выйдет наружу с закатом, тот будет сидеть уже в замковом подвале, до самой весны.
Надо же, какая радетельница-благодетельница. Заботится о своих людях. А то как же, кто на рудниках по весне работать будет…
— А то, что не впускают никого, так народ нынче боязливый. Да и за укрывательство наказывают у нас. Вот и сидят, носа не высунут.
Мне захотелось спросить, почему открыл он, но я вовремя сдержался, решив не искушать судьбу. Не столь важно, по какой причине мы проведем эту ночь в тепле и будем спать с полными животами.
Впрочем, причина все же обнаружилась.
***
Чуть позже я понял, что маленький горбун не поверил ни единому нашему слову, да ему и неинтересно было, кто мы, откуда и куда едем. Его вообще мало что интересовало, кроме него самого.
И ещё он остро нуждался в слушателях.
… Он работал на герцогской кухне. К сиятельствам его не допускали, впрочем, намного больше молодого тогда человека занимала готовка. Он действительно творил чудеса, он был предан луку и капусте больше, чем огородные вредители, и из-под его ножа выходили истинные шедевры. Неизвестно, знали ли властители о своём кухонном кудеснике, по крайней мере, жалование он получал не больше других, стряпню, созданную им, охотно поедали, и приказывали подать ещё.
Но помимо звания кухаря, наш хозяин имел и другие достоинства. Без его ведома в замке не распространялась ни одна весть, ни одна сплетня не ускользала от его ушей. И, разумеется, он получал от этого безумное удовольствие, как от всякой, даже призрачной власти.
За полтора часа, проведённые за столом, мы узнали решительно все. Когда встаёт и ложится спать старая вдова, в каком тазу умывается молодая герцогиня, в каком порядке подают блюда к столу. Он рассказал нам о привычках юной наследницы и о каждой из ее служанок, о тех, кого привечают их сиятельства и кого они недолюбливают. Глаза его были как две огромные плошки и горели, как зажженные фитили; он давно забыл о нашем присутствии и все говорил, говорил, говорил.
От радостного возбуждения я едва не подпрыгивал на месте; правда, измозоленные ягодицы перебивали мое ликование. Хороми тоже воодушевленно слушала, подперев кулачком подбородок; иногда мы торжествующе переглядывались.
— Мало кто знает, — рассказывал горбун, понизив голос до таинственного шепота, — что у герцогини любовник имеется. Появился он уже позже, когда меня вышвырнули на улицу, — глаза его потемнели, налились ненавистью. — Ну ничего, отольются им чужие слезки, отольются. Любовник этот тоже из знатных, сам граф Ангус. Да вот незадача — женат он давненько, и очень плотно женат, вся женина родня держит его вот где, — он собрал пальцы в горсть и злорадно хихикнул. — Если прольется слушок, придет ему конец, а уж что с герцогиней будет, даже не знаю, как бы ей графиня волосы-то не повыдергала. Хоть и ниже она по чину, да только силы за ней немало.
— Откуда ты все это знаешь? — спросил я, не веря своим ушам. Уж не выжил ли из ума мой собеседник, да не потчует ли он нас байками? Больно хорошо осведомлен для того, кого «вышвырнули» на улицу два года тому назад. Живет в уединении, на отшибе… гостей, скорее всего, не привечает, так откуда?..
Он самодовольно улыбнулся.
— Захожу иногда в кухонные палаты. Из замка меня, может, и выкинули, да вот из людской памяти не смогли. А люди там славные трудятся, да, славные. Пускают по привычке погреться у огня, да поболтать о старом.
«Похоже, не только о старом, — подумал я. — Знала бы только герцогиня, что за ее спиной делается!».
Хороми, похоже, была того же мнения; она легонько дотронулась до моей руки, как бы говоря, как нам безумно повезло. Набрести в немалой деревне на тот самый единственный дом, где проживал бывший герцогский прислужник. Как ни крути, а тут просто везение. Или же снова рука колдуна?..
Я тряхнул головой. Что теперь, все на заслуги желтоглазого списывать? Ну уж нет. Это удача, и точка. Глупая, несусветная, но очень полезная удача.
***
Мы выехали спозаранку; на радостях я одарил горбуна еще одной монетой, поменьше достоинством. К утру наш хозяин вновь сделался молчалив и задумчив, но проводил нас благосклонно, впрочем, с пожеланием больше не появляться у него на пороге.
Лошади споро донесли нас снова до рва, мы пересекли мост и въехали в уже открытые ворота без особых препятствий, уплатив караульным обычную мзду. Поселение при замке выглядело точно так же, как десятки других ему подобных: обычный, ничем не примечательный городок. Мы обогнули маленькую площадь и местный рыночек, заполняющийся зевающими торговками, проехали несколько кривых улочек и остановились у въезда во внутренний двор.
— Куда теперь? — спросила Хороми.
Действительно, а куда?
— Отправимся к кухне, — решил я. — Попробуем пристроиться прислугой, а там поглядим.
Хороми кивнула, тронула поводья, я направился следом. Сзади что-то страдальчески загремело, раздался вопль:
— Посто-ро-нись!
Мы с трудом, но поспешно отвернули в сторону. Мимо со скрипом проехала длинная повозка, запряженная парой уставших лошадей. Из длинной прорези-окна в боковом разукрашенном полотнище торчал любопытный мальчишеский нос; стоило повозке обогнать нас, как его обладатель высунулся полностью и закричал:
— Эге-гей!
Кучер хмуро обернулся и рявкнул на юного комедианта; тот тут же скрылся из вида. Я невольно вздрогнул, прикидывая, сколько времени прошло с тех пор, как я сам был таким. Семь лет? Десять? Или, стараниями желтоглазого, минуло все пятнадцать?
— Хорошо им, — тихо сказала Хороми. — Едут себе… куда хотят.
— Ага, — пробормотал я. — Перебиваются случайными заработками, мерзнут зимой на дальних дорогах, живут от трактира к трактиру, от неприязни горожан до минутной славы…
Она смолчала. Резко отвернулась, натянув поводья; мне в очередной раз подумалось, что я истинный дуралей. И чего стоило придержать язык за зубами…
***
Лошадей мы оставили на герцогской конюшне; где это видано, чтобы прислуга разъезжала верхом по городу? Молодой конюх только растерянно заморгал, когда я всучил ему поводья, мимоходом разъяснив, что это подарок для их сиятельства, а на слабые, но упорные попытки выяснить, от кого именно, незатейливо ответил, что не велено говорить.
Пока мы пробирались к кухне, справедливо решив, что вся жизнь в преддверии праздника сосредоточилась именно там, солнце встало не по-зимнему высоко и затопило светом весь внутренний двор, сколько хватало взгляда. Люди герцогини сновали туда и обратно, таская бочки, мешки, зачем-то перевозя с места на место тележки со снегом, уныло переругиваясь и кряхтя под весом тяжестей. Мы очень быстро выяснили, куда нам надо двигаться, обогнули кузницу, прошли мимо винных погребов и наконец вышли к кухне; впрочем, тут же выяснилось, что это не кухня, а кладовая. Наверное, нам пришлось бы блуждать еще долго, но тут навстречу выскочила огромная, но вертлявая женщина и визгливо закричала:
— Эй, вы там, а ну поворачивайтесь! Шевелите задницами! Ее сиятельство ждать не будет, пойдете на вертел вместо кабанчика!
Она выкрикнула все это скороговоркой, перевела дух и тут же обратила внимание на нас:
— Эй, ты, парень! Что стоишь дубом! Бери бочонок да кати туда! — Она ткнула пальцем мне за спину, совершенно не обращая внимания на мой внешний вид, весьма далекий от вида слуги. Тут же повернулась к Хороми:
— Ну наконец-то девчонку прислали, а то толку с этих остолопов! Эй, ты! За мной!
И, повернувшись, резвой прытью понеслась в конец переулка. Я подмигнул Хороми:
— Похоже, мы зря тревожились. Горбун был прав: видишь, нас тут ждали еще со вчерашнего дня.
— Да уж, — вздохнула она. — Только… как-то все это слишком быстро, не находишь?
***
На сей раз я был умнее: прежде чем распрощаться, мы условились о месте встречи. Правда, оно нам не понадобилось: «Эйты», как метко прозвала кухарку Хороми, прознав, что «та молодая парочка» — молодожены, прибежала в жилые комнаты, покричала, поскандалила, и нам выделили местечко: не комнату, конечно, так, каморку, но зато без гостиничных клопов и ледяных окон. Внутри стояла полнейшая темень, которую легко перевешивало обилие сена и одеял, и накапливающееся от двух тел тепло. Сомнительная крошечная отдушина в верхней части стены у самого потолка была затянута чем-то тряпочным и, пропуская воздух, не давала прохода сквозняку.
Хороми, несмотря на усталость, была воодушевлена. Здесь все ей было в новинку и все в радость; я почувствовал скрытую ревность, когда она, смеясь, начала восторгаться местными; ей довелось поладить с кухаркой и еще с одной совсем юной служаночкой из замка. Эйты снарядила ее мыть посуду, а завтра обещала допустить в святая святых — на кухню, к самому очагу.
— Здесь столько людей, стоооолько! — нараспев сказала она, забросив руки за голову. — И так шумно… мне сегодня казалось, что я как полоумная! Эйты все время кричит, но она такая добрая… и смешная.
— Тебе как будто нравится, — полушутя упрекнул я ее. Она помолчала, а потом сказала чуть ли не жалобно:
— Мне иногда кажется, что вот она и есть — настоящая жизнь. Когда все кипит, бурлит, ходит ходуном! Но ты не думай… мы же не останемся здесь навсегда.
Но ты бы осталась, подумалось мне. Если бы все сложилось, осталась.
Внутри стало горько и тошно, будто она уже ушла в эту другую жизнь, и я снова ощутил, как натянулась, задрожала связующая нас нить. Да, она меня любит, но кто я ей, чтобы удерживать возле себя?
— Не молчи, — попросила она шепотом.
— Я рад, что ты довольна, — сказал я негромко и порадовался своей искренности. Мне действительно становилось хорошо, когда хорошо было Хороми… другое дело, что последствия ее радости иногда бывало очень сложно предсказать.
— Ты придумал что-то? — голос зазвучал напряженно. — Что-нибудь насчет герцогини?
— Пока нет, — ответил я рассеянно. Мне и впрямь сегодня было не до герцогини: чего только стоило перекатить все бочки с медом, пивом и вином на новые маленькие кухни в замок, где затевалось грандиозное пиршество. Зато я огляделся и осмотрелся как следует, и уже неплохо ориентировался во внутренних комнатах. — Праздник намечается через два дня; время еще есть.
— Ты же… не будешь ее убивать?
— Я похож на убийцу? — усмехнулся я. — Ты и впрямь так считаешь?
Она смутилась:
— Нет, но…
— Но что?
— Ты же ее ненавидишь, — выдохнула она.
— Не слишком веская причина для того, чтобы марать свои руки, — мрачно обронил я. — Есть более… интересные методы.
— Какие? — заинтересовалась Хороми.
— Ну, например, ее любовник… Тот, о котором говорил горбун. Точнее, жена любовника… Было бы неплохо, если бы графиня Ангус лично убедилась в прелюбодеяниях своего драгоценного супруга.
— И все? — изумилась она.
— Какая ты кровожадная, — засмеялся я. — То убийство тебе подавай, то месть слишком мала… Тебе не кажется, что это не слишком подходящий разговор?
Она не сразу поняла:
— Неподходящий для чего?
— Для второй брачной ночи, — и я заключил ее в свои объятия.
***
Ночь выдалась длинной и изумительной: мы оба дорвались до того, чего были лишены долгие дорожные дни и, усталые, уснули далеко за полночь. К нашему несчастью, утром нам никто не дал проспать: Эйты, вооруженная медным горшком и скалкой, кажется, разбудила диким грохотом всех работников замка.
— Эй, ты! Вставай, ленивая скотина! Ослиная моча, вы посмотрите, они еще дрыхнут! Эй, раззявы, а ну, поднимайтесь!
Мы оделись раньше, чем кухарка дошла до нас, и выбрались на улицу. Увидев Хороми, она просияла:
— Эй, вы, ну поглядите, ну труженица, ну девочка моя, поднялась ни свет ни заря! Ступай скорее на кухню!
Мы попрощались бегло и торопливо; мне, впрочем, спуску никто не собирался давать.
— Эй, ты, долго возишься, парень! Беги скорее, снеси мешок с мукой в замок!
Я вздохнул и принялся за дело.
***
Мы влились в местную муравьиную жизнь просто и естественно, как незаметно вбегают два мелких ручейка в один огромный поток, и за пару дней стали неотъемлемой частью замка. Я таскал тяжёлые мешки и возил тележки, бегал в кузницу по поручениям Эйты — мне казалось, что эта высокая, полная женщина с бесподобной бородавкой ниже правого угла рта заправляла здесь исключительно всем, и что это она была истинной хозяйкой крепости. Увы, герцогинь мне так и не удалось увидеть, ни молодую, ни старую, и большую часть времени я проводил за мучительным обдумыванием плана.
Точнее, того его места, о котором не торопился сообщить Хороми.
В нашем не столь большом королевстве царили строжайшие законы, особенно по части прелюбодеяния. Я узнал об этом абсолютным мальчишкой, разумеется, от Колотушки, который, казалось, разбирался во всем на свете, и разумеется, тогда меня это не слишком заинтересовало. Куда неприятнее было услышать, что вора, укравшего у знатного человека, по желанию последнего могли вздернуть прилюдно на городской площади. Но и то, и другое, совершенно вылетело у меня из головы, и вспомнил я об этом только в самый страшный день своей жизни — в день смерти своего единственного друга.
Зато вспомнил и запомнил на сей раз совершенно отчётливо.
«Уличенный в супружеской измене… наказывается публичной поркой… в размере тридцати плетей. Уличенный в измене в присутствии высокородного лица, особливо лица королевской крови, наказывается обезглавливанием… Обезглавливание может быть заменено на пятьдесят плетей… или лишение сана по желанию супруга или супружницы изменника».
Вот так-то, господа.
Осталось только выяснить, действуют ли ещё на этих землях старые добрые законы. И одинаково ли они весомы для простого люда и знати…
Лишней крови мне не нужно. Но посмотреть на публичную порку герцогини, так же, как когда-то она смотрела на казнь Колотушки, я бы не отказался. И еще куда лучше было бы оставить ее без несметных богатств.
***План мой окончательно созрел в последний, предпраздничный день. Хороми успела узнать, что именины будут долгими, что для высоких гостей уже придуманы увеселения и развлечения, и что раньше третьей ночи никто из них не покинет замка, но я не хотел полагаться на обманчивую судьбу. Я хотел сам быть судьбой. А для этого следовало подготовиться, пусть и самую малость.
Прежде я с утра укатил в замок несколько очередных бочок (и как они все это собираются выпить?) и осторожно улизнул от всевидящей Эйты. Следующий час времени обозначился бесплодными поисками, пока один добрый человек не сказал мне, что лекаря в замковом поселении нет.
Эта новость меня сразила; я удивился так явно и так сильно, что добрый человек поспешил сообщить, что лекарь-де имеется, да только принадлежит он герцогиням да их бессчетной приезжающей родне, и к простому люду вовсе не допускается.
«Боятся, небось, что яда подсыпят», — с некоторым злорадством подумал я, а вслух произнес:
— А как же вы обходитесь-то? А кто рожать соберётся? Или заболеет, или при смерти сляжет?
— Дак у нас на то знахарка имеется, — простодушно ответили мне. — Возле рыночной площади живёт, чуть в сторонке. Там и спросите, коль надо, каждый дорогу скажет.
Какого ж рожна ты мне голову морочил! Я сдержал вертевшееся в голове красное словцо — с недавних пор за мной завелось маленькое обещание придерживать язык в таких случаях, — учтиво кивнул головой и поспешил к площади.
Поселение оказалось невеликим: мимоходом я подивился тому, как мы поначалу плутали. Встретились мне и старые знакомцы-комедианты, едва не наехавшие на нас с Хороми в первый же день, их повозка расположилась неподалёку от рынка. Сами представители бродячей труппы на потеху местной ребятне показывали забавные трюки.
Я обошёл повозку и редких торговок, высокого смуглого бородача в тёмном трико, жонглирующего четырьмя красными шариками, и сразу приметил избенку на отшибе. Домишко давно не видел хозяйской руки: сильно просела ветхая крыша, скособочились оконные ставни, и на высоком крыльце не хватало нижней ступеньки, а до дырявой изгороди достаточно было дотронуться, чтобы она рассыпалась от старости.
Будем надеяться, что знахарка знает толк в своём деле: неужто не нашлось ни одной благодарной души, чтобы поправить ей жилье?..
Сзади меня сильно дёрнули за плащ, я едва устоял от неожиданности, резко повернулся и схватил за шиворот уличного приставалу. Мальчишка не сопротивлялся; запрокинув голову, зачарованно глядел на меня. Мне стало совестно, я выпустил его и отступил на шаг.
— Чего нужно?
— Дяденька, — сказал мальчишка и всхлипнул, — дяяяядеенька, только не бейте меня. Есть дома нечего, мамка больна, не вставала с вечеру. Подайте монетку на хлебушек…
Я запоздало сообразил, где видел сорванца: не далее как три дня назад его веснушчатый нос торчал из окна-прорези разукрашенной повозки. Усмехнулся про себя, выудил из кошеля медную монетку, покрутил перед хитрющими глазами:
— Слабоват актеришка, ну да на первый раз простительно. Убедительнее надо быть, убедительнее!
Он поймал монетку и тут же куда-то нырнул, не поблагодарив. Ну, за благодарностью гоняться не будешь, есть дела и поважнее.
Я прошёл ещё с десяток шагов, прежде чем понял, что карман мой знатно полегчал.
— Ах ты… — вырвалось у меня длинно и некрасиво. Злость поднялась волной, мгновенно, я развернулся на одном каблуке, выискивая маленького пройдоху. Вот, значит, как мы зарабатываем на жизнь актерским талантом?!
Мальчишки поблизости не оказалось; ну ничего, я отлично знал, где его искать. Толпа разошлась под напором, как масло под острым ножом, через пару минут моя рука уже сдвигала в сторону разноцветную длинную шторку. Внутри было темно; я часто заморгал и увидел в повозке черноволосую женщину в платке, усердно что-то штопавшую. От ворвавшегося внутрь света она вздрогнула и подняла голову. С пару мгновений мы глядели друг на друга: я — зло, женщина — сосредоточенно.
— Где он? — мой голос прозвучал слишком визгливо.
— Кто? — ответила она совершенно спокойно, и я отчетливо понял, что комедиантка не удивлена, что ждала этого вопроса, и что мальчишка спрятан где-то здесь.
— Сопляк, укравший у меня кошелек?
Она дернулась, отвела глаза, а затем сказала:
— Чем докажешь?
Я едва не потерялся от ее спокойствия, наглости и умения держать себя. Впрочем, долго раздумывать не стал:
— Я — винный благородной герцогини Виссирийской, на чьи земли вы изволили притащиться со своей зачумленной повозкой, — сказал я надменно, чуть задрав подбородок. — Мне продолжать или вы приподнимете свой великодушный зад и вернете мне принадлежащее по праву?..
В ее глазах боролись сомнение и жадность; наконец, первое победило. Она неохотно кивнула головой, крикнула громко и гортанно, и лежавшая в углу куча тряпья зашевелилась. Мальчишка, оказывается, был все время на виду, я почувствовал досаду: как, почему я его не заметил?
Женщина не отдала — швырнула кошель мне в руки.
— Ну что, доволен? — она недобро прищурилась. — Теперь проваливай… бродит тут… герцогская прислуга…
— Непременно позабочусь, чтобы вас отблагодарили как следует, — пообещал я и рывком вернул штору на место.
***
Знахарка оказалась светловолосой запуганной бабой и никак не укладывалась в мои представления о «сведущих»; уж больно резко, по-птичьи все время озиралась по сторонам да мяла подол платья обеими руками. В глаза она не смотрела, передвигалась по дому как подбитая птица; в конце концов я не выдержал и мягко предложил присесть. На душе у меня скребло; в успех дела верилось все меньше и меньше.
— Я вообще-то гадаю редко, — смутившись, сказала она, поднимая затравленные голубые глаза. — Все больше по травкам да по шепоткам…
— Я за травками и явился, — облегченно ответил я. Хотелось поскорее схватить нужный настой да убраться подальше из давящих стен. Заговорщицки наклонился вперед, произнес почти шепотом:
— Мне бы это… ну сами понимаете…
Светловолосая не понимала. Я тоже: знахарка явно не годилась на свое место, как она здесь очутилась?.. Интересно было бы поглядеть на герцогского лекаря. Такой же ли он чудной, или их сиятельства подобрали себе кого получше?
— Для мужской силы, — выдохнул я. — Понимаете ли, какая оказия вышла…
Она встрепенулась, чуть ли не засветилась изнутри. Это было ей понятно и ясно, этим ремеслом она и жила. Я чуть успокоился: шансы на благополучный исход явно стали выше.
На радостях за маленький флакон из темного стекла моя щедрая рука выложила вдвое больше, чем нужно. Уже на пороге я опомнился, что стоило бы поберечь запасы: кто его знает, сколько нам еще предстоит провести в дороге, но возвращаться не стал — вышло бы низко даже для бывшего вора.
***
В маленькой комнатенке было непривычно душно; весна приближалась с ужасающей скоростью. Нынче, вопреки прежним привычкам, я предпочел бы оттепели морозы и холода, но зима уже уходила, уходила безвозвратно, не желая задерживаться ни на минуту. Развязка была близка, и оставалось только гадать, что случится, если мы не успеем.
— Я сегодня навестил местную шептунью, — сказал я, глядя в невидимый потолок. — Разжился бутылочкой для графа Ангуса.
Хороми сперва не поняла меня:
— Зачем?
— Подолью ему за столом, — объяснил я. — Чтобы не уклонялся от… гхм. любовных обязательств.
Она засмеялась с облегчением:
— Небо, я уж думала, ты его отравить собрался. Надо уговорить Эйты, чтобы отправила тебя разносить напитки…
— Было бы неплохо, — я согласился с ней, — но даже если и нет — разживусь костюмом да и отправлюсь на празднество новым герцогским слугой.
Она озабоченно сжала мое плечо:
— Я все же поговорю с ней… Не думаю, что она откажет; по-моему, ты ей понравился.
«Особенно после того, как улизнул сегодня от работы», — подумалось мне, но возражать я не стал. Если Хороми ничем не занять, она займется делом сама, и тогда проблем не оберешься. Пусть лучше так.
— Завтра?
— Нет, — решительно отверг я предложение. — Не завтра… во всяком случае, не утром. Может, вечером. Нужно найти этого графа, и еще важнее отыскать его жену. Чтобы она не пропустила представления.
Хороми ничего не ответила: что-то не так, понял я.
— Эйты не слишком тебя сегодня мучила на кухне?
— Нет, — ответила она уклончиво. — На кухне все хорошо, Ян.
— А где нехорошо?
Она замялась:
— Я все думаю о том, что сказал горбун. Что, если он соврал?
— Какой толк ему лгать нам, подумай? — Я перебирал ее волосы, пропуская отдельные прядки через пальцы. — Мы проезжие люди, зачем ему вешать такие поклепы?
— Захотелось прихвастнуть, — неуверенно предположила она. — Я не знаю, Ян, зачем. Но я почему-то уверена, что он…
— Если он и соврал, то мы что-нибудь придумаем, — твердо сказал я. — У нас три дня впереди. Да даже если гости уедут, то что же? Герцогиня здесь, и я до нее доберусь… при всяком раскладе.
Хороми вздохнула.
— Ты заметил, что снег начал таять?
— Еще бы, — я ответил ровным голосом, прекрасно понимая, что она имеет в виду. — Кажется, я сегодня даже видел пару сосулек.
Она положила руку мне на грудь, прижалась всем телом:
— Как ты думаешь… сколько нам осталось?
— Зачем считать каждый день? Пять дней, или семь, или больше — они все равно наши, и у нас их никто не отнимет. — Меня затошнило от собственной бодрости. — И потом, никто не отменял заморозки…
Хороми обрадовалась предложенной лазейке:
— И впрямь, могут ведь еще морозы ударить.
— Конечно, — облегченно подтвердил я. — Все еще может быть.
Она потянулась ко мне, уже успокоенная; уже в приподнятом настроении раскрылась навстречу. Я прижался холодными губами к горячим, притянул ее к себе, провел пальцами по тонкой скуле.
На душе было скверно. Что, если Хороми права?..
***
Утро, которому должно было заполниться страстным, нетерпеливым ожиданием, вышло наисквернейшим. Стук скалки о железную кастрюлю буквально разорвал мне голову; я вскочил, не понимая, где мы и что с нами. Хороми, влезая в рукава платья, испуганно отшатнулась от меня; я же, поняв свою ошибку, как следует чертыхнулся.
— Не спрашивай, — ответил, медленно успокаиваясь. Поискал на ощупь в полутьме рубаху, нашел. — Дурные сны… только и всего.
— Эй, вы! — раздался привычно громкий голос. — Вставайте, бездельники! Скоро прибудут гости, а вы дрыхнете, рожи бессовестные!
Хороми выскользнула наружу первая, Эйты, увидев её, растянула полные губы в улыбке:
— Без тебя никак, дорогая! Отправляйся немедленно на кухню да приготовь зелени! Потом сразу принимайся за цыплят; пирог должен поспеть к обеду, не позже!
Хороми привстала на цыпочки и что-то умоляюще зашептала, наклонясь к самому уху кухарки. Эйты слушала вначале недовольно, потом оценивающе; все кончилось тем, что она сказала:
— Поглядим, поглядим! А ты ступай, ступай же! Время не ждёт!
Хороми украдкой подмигнула мне, приподняла подол и умчалась в сторону кухни. Эйты прищелкнула языком, обошла меня со всех сторон; я ощутил себя ослом на смотринах: разве что в зубы не заглянули.
— Мало в тебе роста для ливреи, — неожиданно высказалась она. — Ну да ладно. Будешь подавать господам одежду, да постоишь у входа. Поди-ка к управляющему, скажись, что от меня, да пусть даст тебе что-нибудь поприличнее. — Она критично оглядела мою грязную рубаху. — Да не стой столбом, дело себя не сделает!
И отвернулась, почти сразу забыв о моем существовании.
***
…Едва солнце поднялось над самой головой, главные ворота распахнулись, пропуская бесконечную вереницу карет с их золочеными экипажами, вычурными гербами и породистыми лошадьми. Шум и гам наполнили и внутренний двор: прислуга в хорошо продуманной суете бросилась встречать гостей. Я хмыкнул, заметив недалеко от замка комедиантскую повозку; неужто герцогиня опускается до мелких зрелищ? Впрочем, моё дело маленькое: теперь я буду вынужден стоять навытяжку в дурацкой одежде, в которой ни повернуться, ни присесть; очевидно, что слугам нарочно шьют такие платья. Возможно, кого-то и могли бы восхитить тяжёлый гофрированный воротник и узкий жилет, короткие штаны и неудобные туфли с совершенно идиотскими мысками, но меня все это только раздражало.
Приехавших быстро разводили по личным покоям; лакеи сноровисто вносили блюда в обеденную залу. От безумных запахов жареной рыбы, рагу, мяса и чего-то еще невыносимо вкусного у меня скрутило живот и я вспомнил, что забыл получить свою законную порцию каши. Один из прислужников, в алой ливрее, небрежно толкнул меня и я выругался ему вслед — негромко, себе под нос, — не хватало ещё покинуть праздник раньше времени.
…Звучный удар гонга возвестил начало приёма: длинное утро, пару минут назад казавшееся нескончаемым, внезапно перешло в обед.
Гости медленно заполняли залу. Высокородные дамы входили под ручку с кавалерами, шурша юбками и безостановочно хихикая; я вначале пытался угадать, кто из них графиня и граф Ангус, но после внушительной затрещины от управляющего, заметившего, что я замешкался, решил отложить выяснения на потом. Напарник мой, стоявший напротив, кланялся при каждом удобном случае; я мудро последовал его примеру.
— Ее сиятельство герцогиня Виссирийская с дочерью! — заорал кто-то над самым ухом.
Я совершенно забыл о такой мелочи, что хозяйкой замка по-прежнему считается старая вдова, а не её юная наследница. Мне почудилось, что по спине провели ледяной лапой: старуха наверняка умнее и опытнее, и может отыскать способ выгородить свою дочь… Проклятье! В моих-то планах молодая герцогиня быстро сдавалась под напором обстоятельств и принимала заслуженное наказание…
Вдова зашла первой. Черное бархатное платье, сообразно ее положению, мело пол меховым подолом; темная прозрачная вуаль скрывала лицо, но знакомые ненавистные черты проглядывали даже сквозь тонкую сетку, и кровь бросилась мне в голову. С трудом я заставил себя совершить поклон, с трудом выпрямился, чудом удерживаясь от того, чтобы не броситься на нее.
С трудом повернулся, чтобы поклониться следующей — той, над которой сегодня-завтра должна была свершиться расправа. И так и замер навытяжку, не в силах пошевелиться, двинуть рукой-ногой.
В двери вошла девушка в темно-синем платье с рукавами-крыльями; черные волосы были аккуратно подобраны под модный двурогий чепец. На бледном лице выделялись потрясающие серые глаза. Чистого серого цвета, как речная вода в непогоду…
В двери вошла Хороми.
Я зажмурился, потом открыл глаза и проморгался как следует. Сомнений быть не могло — это была она, в дорогих одеждах, в шелковом платье, обернутым желтым поясом под самую грудь. Вихри сумасшедших мыслей пронеслись у меня в голове. Ложь? Предательство? Сестра, дальняя родственница?.. Сама Хороми?! Небо… что происходит, забери меня преисподняя?!
Герцогиня даже не взглянула в мою сторону; управляющий расстелился перед ней в подобострастном поклоне. Отрывки разговора долетели до меня сквозь глухой туман:
— Новый лакей?..
— Простите, ваше сиятельство, дурня! Заменим, немедленно, всенепременно заменим!..
Сильная затрещина привела меня в чувство.
— Кланяйся, болван!
Я поклонился ниже некуда — только чтобы не смотреть на нее, не видеть близкого, дорогого лица, изуродованного парчой и шелками. Воздух встал комом в горле, не проглотить, не выдохнуть; второй раз в жизни я был на грани истерики, меня уничтожили и раздавили, расплющили, как глупого таракана, осмелившегося высунуть нос из щели. Где-то далеко мелькнула мысль о том, что содержимое темной бутылочки давно очутилось в тарелке графа Ангуса, чье место находилось в двух персонах от молодой герцогини, по правую её руку…
Я не выдержал. Герцогиню еще шумно приветствовали за столом, управляющий зудел и грозил плетьми, мой сосед по несчастью, круглолицый лакей смотрел с ужасом и недоумением, когда я, тихонько пятясь, толкнул спиной дверь и выскользнул наружу.
А затем помчался изо всех сил по длинному каменному коридору со старыми гобеленами, унося ноги из этого сумасшествия.
***
Ночь выдалась длинной и тяжелой; Хороми почти не сомкнула глаз. Утром она решилась: слишком много Ян поставил на свой план. Почему он не видит того, что видит она?..
Эйты прямо-таки обожала её; наверное, Хороми бы долго терялась в догадках, отчего, но молоденькая служаночка Эда в первый же вечер, стоило кухарке отлучиться, сказала ей:
— Да ты вылитая наша герцогиня! Ну прямо-таки… Хотя, если присмотреться, у нашей-то нос чуть покривее да слегка набок, и подбородок длиннее будет… А так хоть подменяй — никто и не заметит!
Хороми насторожилась:
— Врешь?
— А ты думаешь, чего она вокруг тебя вьется? — кивнула служанка в сторону двери. — Смеется, небось, про себя, лестно ей, будто само сиятельство у нее в услужении.
Хороми растерялась:
— Как же так?
Эда фыркнула:
— Не веришь мне? Я ведь покои герцогини прибираю, да вроде камеристки при ней, покажу тебе хоть сегодня вечером! А?
Недолго думая, она согласилась.
…Конечно, Ян бы никогда на такое не пошел. Поэтому пришлось продумать все самой, от начала до конца. Она знала, где спальня ее сиятельства; она выучила дорогу до покоев, где должен был расположиться граф Ангус. Его Хороми выбрала еще потому, что Эда рассказала, что граф испытывал-таки к герцогине чувства, да только вот предмет воздыхания отверг неудавшегося любовника. Горбун даже не лгал, а приукрашивал — или же просто передавал разлетевшиеся по замку сплетни.
Служанка показала ей старые одежды; Хороми мысленно подобрала себе подходящее платье; в меру открытое, в меру похожее на то, которое должно было украсить ее благородство на празднике. Эду игра увлекала намного больше: вместе они перемерили еще несколько нарядов. С того дня Хороми прятала лицо и старалась не выходить из кухни; со служанкой они договорились о том, что никто не должен знать об ее схожести с их сиятельством. Если слухи дойдут до герцогини, беды не оберешься.
Ян добавит настой в графскую еду, она же встретит графа сразу после празднества в полутемном коридоре, когда гости разбредутся по спальням. Герцогиня наверняка отправится вздремнуть к себе; Хороми постарается заманить Ангуса в чужие покои, те, что рядом с его собственной спальней. Когда дело дойдет до главного, там она уж поднимет шум, чтобы наверняка дошло и до ушей «обманутой» супруги.
Единственное, ее могла выдать Эда: но служанка далеко не дура, чтобы не держать язык за зубами. Если все вскроется, гнев герцогини обрушится в первую очередь на нее.
***
Все случилось именно так, хотя план был глуп, сыр и трещал по швам, и дыр в нем было больше, чем в стареньком платье камеристки.
…Когда большинство опьяненных гостей разошлось по своим опочивальням, Хороми вышла в коридор со свечей в руках. Распущенные длинные волосы призывными змейками легли вокруг глубокого выреза платья; она подкрасила губы алой мазью, выпрошенной у Эды, и теперь, в колеблющемся свете выглядела полудемоницей. Граф, по слухам, давно лишенный любви супруги, да еще и опоенный зельем Яна, не мог и не должен был устоять.
Хороми едва сдерживала дрожь в руках. Только бы ее не увидел никто другой, особенно графиня раньше времени, иначе все пойдет насмарку. Она страшно волновалась и за Яна: не натворил ли он чего, когда увидел герцогиню?.. Хотя, случись что, уже гудел бы весь замок. Хороми сжала губы: теперь от нее зависит все. Надо успокоиться, успокоиться, иначе она все испортит.
В другом конце коридора послышались тяжелые, неровные шаги; свеча в руках шедшего дергалась из стороны в сторону, и свет от нее прыгал по стенам обезумевшим зайцем. Она перевела дыхание, сделала шаг назад. Из-за поворота вышел мужчина в коротких штанах и длинной красной рубахе; верхнюю одежду он где-то успел потерять. Пара расстегнутых золотых пуговиц резала взгляд своим блеском; золото и пурпур, и вышитый бык — несомненно, это был тот, кого она поджидала.
Хороми шагнула вперед, ставя свечу в стенную нишу. Граф замер, очевидно, пытаясь сообразить, кто перед ним; пьяная улыбка растеклась по его губам:
— О, несравненная! Отчего же вы бродите одна… здесь?..
— Жду вас, — улыбнулась она в ответ, не пытаясь скрыть волнение: зубы уже почти выбивали дрожь, а плечи тряслись от холода и страха. Ничего, подумалось ей, хотя бы не придется изображать любовную лихорадку.
— Меня? О!.. — Он вдруг огляделся по сторонам, напряженно соображая. — Вы… вы…
И вдруг шагнул вперед, схватил мнимую герцогиню; прижав к себе, буквально впечатал в стену. Хороми ожидала вялого липкого поцелуя, но Ангус оказался куда сильнее и настойчивее, чем ей думалось, он мгновенно запустил руку в декольте, разрывая платье прямо на груди. Она хотела вырваться, закричать, он закрыл ей рот жарким поцелуем.
Вот тогда-то она и испугалась по-настоящему. Попыталась оттолкнуть ненасытного графа, он лишь крепче прижал ее, невнятно бормоча:
— Как долго… как долго… наконец-то…
И рванул платье сверху вниз, обнажая ее почти до пояса. Хороми громко вскрикнула; винное дыхание било в лицо, она не могла ни сбежать, ни шевельнуться. Ужас нахлынул на нее: она чувствовала себя беспомощной мухой, попавшей в густую паутину.
С той лишь разницей, что паутина была сплетена ею собственноручно.
— Скотина ты пьяная!
Чья-то рука схватила графа за шиворот, Ангус даже не сдвинулся с места, только поднял голову и посмотрел безумными глазами. У Хороми внутри будто зазвенело; она внезапно вспомнила, зачем она здесь, и тут же обвила «любовника» руками за шею.
— Ангус! — всхлипнула она. — Ангус, милый!
Острые ногти прошлись по ее лицу; отшатнувшись, Хороми закричала.
— Мерзавка! Посмотри на них! Посмотри! Дрянь, дрянь, дрянь! Кем ты себя возомнила!
Обманутая супружница разъяренно завизжала, кто-то невидимый рядом пытался оттащить ее в сторону. Удобнее случая исчезнуть отсюда не придумаешь. Здесь графиня, здесь пьяный муж и свидетель; до герцогини доберутся из самого ада. Хороми надо только сбежать: коридор пуст, сейчас никто не возьмется ее преследовать. И никто не заподозрит, что рога графине наставила не их сиятельство.
Проклятый Ангус слишком сильно вцепился в нее.
— Отпусти, — шепнула она, но он будто не слышал, крепко держа ее за плечи; по всей видимости, его не смущали ни визг жены, ни то, что людей вокруг становилось все больше. Тоскливый страх пробрался в Хороми: каждая лишняя секунда в этом коридоре грозила разоблачением. Она беспомощно оглянулась, и яркий свет десятка свечей с огромного канделябра ударил ей в глаза.
— Ты кто такая, девка? — раздался звучный женский голос. — Кто тебя подослал?
На нее с гневным недоумением глядела сама герцогиня Виссирийская.
***Солнце сегодня светило особенно невыносимо. Мне нужно было подумать, привести в порядок голову; вместо того я сидел, как чумной, на старой полуразвалившейся колоде, и пытался укрыться от ненавистных слепящих лучей. Кто бы мог подумать, что маленький бродяга когда-нибудь так невзлюбит весеннее тепло…
Я поднялся — все моё тело требовало действия. Бежать, выяснять, драться; найти кого-нибудь и приставить к стенке. Ноги бесцельно вынесли меня из проулка, выбравшийся невесть откуда уличный кот шарахнулся в сторону. Небо подернулось легкой, тончайшей дымкой, огромное облако набежало на солнце, пожирая его вместе с ярким светом.
Возможно, Хороми её дальняя родственница… Бывают же такие загадки, мало ли как может пошутить природа, чтобы вот так… создать два совершенно одинаковых лица. Или же Хороми — близнец герцогини, разлученный с ней в детстве и потерявший память. Но ведь тогда, в тот день, девчонка была одна с матерью! Сколько ей было от роду — лет семь-восемь?..
Я окончательно запутался. В голову лезли самые невероятные предположения; я отвергал одно за другим, чтобы сразу же придумывать новое, невообразимое.
Интересно, знал ли об этом колдун, отправляя нас сюда?
А сама Хороми?!
Этот вопрос по-настоящему меня испугал; я тщательно обдумал его. Не может быть, чтобы за несколько дней никто не заметил очевидного сходства между новой служанкой и её сиятельством! Уж Эйты-то точно должна была приметить — Хороми с утра до вечера крутилась у нее перед глазами. Знала или нет? В конце концов, ей могли не сказать…
Я вдруг вспомнил, что уже успел подлить неведомое снадобье графу Ангусу, чертыхнулся. Придется добывать новое; впрочем, это не такая уж и беда. А вот с пьяных глаз граф может учинить что-нибудь, хотя… вдруг это вмешалась сама судьба и все случится без моего участия?
Солнце медленно клонилось к горизонту; я приостановился: сколько уже улочек пройдено вдоль и поперек. Надо собраться, нужен новый план, в конце концов, следует разыскать Хороми. От площади до замка… проклятье, как я очутился на площади?!
Там, где вчера стояла комедиантская повозка, на скорую руку возвели балаганчик с красным, испачканным по краю занавесом. Возле него уже толпились люди, чей-то звонкий голос выкрикивал в воздух:
— Торгую лучшим товаром — рыжим сапожным варом! Еще продаю фарфор, вчера только выкинули во двор!
Вокруг смеялись, перебивали:
— Эй, малец, да ты перепутал все! Штаны, штаны, гляди, не измажь! Э, гляди, как умеет!
Привлеченный, я подошел поближе. Так и есть: вчерашний мой воришка теперь усиленно привлекал публику: кричал прибаутки, корчил рожи, ходил колесом. К его плечам и поясу были пришиты яркие ленточки; они подпрыгивали и тряслись, крутились вместе с мальчишкой, и издалека казалось, что это подпрыгивает и крутится огромный ком разноцветных лоскутков.
— Покажи еще что-нибудь! Ну, чего ж ты!
Маленький комедиант раскраснелся, в глазах его выплясывали озорные огоньки. Я подался в толпу, совершенно невежливо оттолкнув стоявшую впереди молодку; она возмущенно обернулась, сверкнула взглядом:
— Куда лезешь!
Слава небу, я догадался снять ливрею гораздо раньше. Алая одежда, конечно, легко бы освобождала дорогу, но и привлекала бы чужие взгляды за две сотни шагов. Не став спорить с молодкой, я посторонился и зашел с другого края: здесь было видно все, как на ладони.
— А знаете, как зайцы на удочке пляшут? Знаете, а?!
Он мне нравился, этот удачливый воришка, нравился своей азартностью и горячностью, и даже тем, что легко вытащил кошелек из моего кармана. Он вертелся волчком и дергал плечами, он играл роль зазывалы с таким необъяснимым жаром, что мне невольно вдруг стало тоскливо. В свои времена я лакал бедняцкую похлебку и спал на рваном одеяле, и ничем не отличался от бездомной собаки.
Я отвернулся и быстрым шагом пошел прочь. Нужно возвращаться в замок и сделать то, за чем мы сюда приехали.
Она преградила дорогу так резко, что я чуть не споткнулся.
— Чего тебе нужно здесь, герцогский прихвостень? Чего высматриваешь, выслушиваешь?
Она была зла — от прошлого, там, в повозке, спокойствия ничего не осталось. Волосы растрепались, отдельные пряди лезли прямо в глаза, шерстяной плащ сбился набок; она хотела войны, на крайний случай, хорошей драчки. Я сделал шаг назад и примиряюще поднял руки: в первое мгновение женщина неожиданно напомнила мне Лахе. Сходство дополнял яркий платок на темноволосой голове.
— Шел мимо, — сказал, и не думая оправдываться. — Весело тут… у вас.
Она хмыкнула: ей было плевать на мое мнение.
— Ты ведь получил свое, так? Ничего сверх не дождешься! Проваливай отсюда, иди, куда шел!
Теперь уже мне расхотелось отступать. Если бы не эта странная смуглая женщина, я бы давно ушел; она меня разозлила и раззадорила. Прицепилась же, как репей на хвост!
Я вдруг приметил маленький амулет, болтавшийся у нее на запястье — тоненький серебряный кругляш с тщательно выведенным глазом. Вот оно что. Провидица… гадалка.
Она заметила мой взгляд, быстрым движением спрятала пластинку под одежду. Вызверилась:
— Чего смотришь?!
— Погадай мне, — сказал я севшим голосом. — А то, поговаривают, что не доживу до первого дня весны.
Женщина неожиданно уставилась себе под ноги. Чуть помолчав, ответила нехотя:
— Я таким, как ты, не гадаю.
Эвона как. Недостойны мы, значит.
— А за золотой?
— И за два не проси, — тряхнула головой, подняла лицо. Глаза ее жгли, как два черных, еще не остывших угля. — Ты… ты…
— Что? Плохой человек? Или что, не твоей крови? Замараться боишься? — меня занесло, но остановиться было невозможно. — Или мало даю?
Она глянула с такой жалостью и отчаянием, что я вздрогнул, схватила меня за руку, вывернула ладонь наружу.
— Ложное горе… И ложная радость… — Мотнула головой, словно отвечая на невысказанный вопрос. — Не обманешь их, и не надейся. Боль… очень много боли. Такой боли, что сам умереть захочешь.
— Умру хоть? — шутка вышла вялой, не к месту.
— Это как выйдет, — серьёзно сказала она, подняла ладонь выше. — Будет рядом та, что отведет от тебя любую беду и исполнит твое «самое» желание.
О чем это она?! Сердце моё подпрыгнуло, я умоляюще уставился на гадалку.
— Так значит, все получится, мы будем живы? Соберём это проклятое зеркало? — я внезапно осекся. О небо, зачем я так много говорю?
Женщина выпустила мою ладонь, сделала шаг назад. Горячее и сухое прикосновение словно отпечаталось на запястье.
— Больше ничего не скажу. Нельзя. — Точно в трансе, она замотала головой. — Уходи.
Я торопливо порылся в кошеле, вынул два золотых — значимая для нас сумма, но если все правда, не жалко и денег. Гадалка замахала руками:
— Убери деньги! Уходи, ради всего, уходи! Чую я, принесёшь ты нам беду. Уходи!
Она пятилась, пятилась спиной прямо в толпу, а потом резко повернулась и скрылась в людной реке. Я так и остался стоять, растерянно зажимая в ладони две несчастных золотых монеты.
***
Свет жёг, слепил глаза. Кто-то вскрикнул, упал совсем рядом; графа наконец оторвали от неё и увели. Она стояла, словно вкопанная, словно привязанная к позорному столбу, с обнажённой грудью, не имея возможности прикрыться — двое лакеев в ненавистных алых ливреях крепко держали руки, не давая пошевелиться, вывернуться, чтобы сгинуть в спасительно тёмном коридоре.
Чей-то голос громко чеканил вопросы. Хороми не разбирала слов, не понимала, о чем говорят. Шумным ритмом в голове билось только одно: она подвела. Она подвела Яна, и его план теперь бесполезен, и Яна будут искать, и герцогские предупреждёны, а значит, ничего, ничего уже нельзя сделать…
— Уведите! — хлестнул резкий женский голос, вырывая её из тумана. Она с удивлением огляделась, не понимая, кто все эти люди и зачем они здесь, не осознавая, что сейчас её уведут куда-то очень-очень далеко. И больше уже не отпустят.
Публика медленно расходилась, сочтя зрелище оконченным. Дамы тихо переговаривались, мужчины по очереди подходили к хозяйке замка. Герцогиня недовольно хмурилась, отвечала коротко, по этикету.
Лакеи потащили Хороми вперёд, в тёмный провал коридора.
— Отпустите! — Она вскрикнула от боли: с ней не собирались церемониться. — Отпустите, кому гово.
Лакей, шедший слева, и впрямь отпустил её руку, чтобы влепить оплеуху; Хороми пошатнулась от удара, дёрнулась, пытаясь закрыть лицо.
— Ишь, герцогиня выискалась, — брезгливо сказал прислужник. — Шлюха шлюхой, а все туда же. Добегалась девка, хотела горяченькой ночи, а получишь последнюю в своей жизни.
— Ее сиятельство, наверное, захочет допроса, — задумчиво сказал второй. — Так что пара лишних ночей у тебя есть. Хватит, чтобы помолиться.
— Это вряд ли, — поморщился первый. — Молодая герцогиня не любительница таких зрелищ. А жаль. Вот в старые времена…
Хороми беззвучно заплакала.
***
Хороми нигде не было. Ни в нашей комнатенке, ни в пустующей кухне; за сегодня никто ничего не слышал о ней. Её подружка, служанка Эда, подозрительно быстро прошла мимо, не отвечая на оклик. Отчаявшись, я собирался штурмовать замок, когда случайно наткнулся на Эйты прямо посередине улицы. Она схватила меня за рукав, и поминутно оборачиваясь, утащила обратно на кухню. Хорошенько заперла дверь, подвинула — нет, скорее пнула мне под ноги табурет. Я воспринял это как приглашение сесть; она встала напротив, уперев руки в бока.
— Идиот! Сукин сын! Чтоб тебе ослиную мочу до конца жизни пить!
После сегодняшнего дня я был уверен, что удивить меня больше нечем, поэтому немедленно встал и заорал на неё в ответ:
— Эй, ты! Что происходит, пёс задери? — и тут же понял — подсознательно, ещё не до конца, не полностью, но понял и выдохнул:
— Хороми? Что с ней?!
Лицо у нее резко осунулось, руки безвольно упали вниз. Отвернувшись к стене, она растерянно забормотала:
— Схватили… Как же так, а? Что вы натворили? Зачем, зачем она туда полезла? Это ты её послал? — теперь кухарка почти кричала. — Ты, ты! Знаю я вас таких… потешился, а девчонке головой платить!
Я устало сел на табурет.
— Я ничего не знаю. Ни-че-го. Рассказывайте… пока ещё есть время.
***
С ужасом и яростью я слушал рассказ Эйты.
Эда, оказывается, раскололась почти сразу. Прибежала на кухню, долго ревела, говорила взахлёб, мол, не думала ничего такого, ну порезвились немного, надели пару старых платьев, так что ж, от ее сиятельства разве ж убудет — вона у неё их сколько-то. Хотела немедленно броситься в ноги герцогине, вымаливать прощение — Эйты насилу отговорила, успокоила, отправила на покой, мол, утро вечера мудренее.
— Дура, — вынесла она устало вердикт. — А я-то, я, куда мои глаза глядели…
Я был полностью с ней согласен.
«Я отчего-то уверена, что горбун нам солгал. Ты заметил, что снег начал таять? Как ты думаешь, сколько нам осталось?»
Боги, какой я идиот! И эта забота… уговорить Эйты надеть на меня ливрею. Дело было не в ливрее — Хороми хотела, чтобы я не мешался под ногами, пока она будет приводить в исполнение свой собственный план.
Мне хотелось взвыть. Взять табурет и расколотить его о стену. А ещё лучше — отыскать дуру-служанку и придушить её.
Только вот Хороми это уже ничем не могло помочь.
— Ее охраняют?
— Конечно, — она села на низенькую скамеечку рядом с большим закопченным котлом. — У главного входа, у коридора, у самой камеры… Три поста, не меньше. Старая герцогиня помешана на страже. Но дело даже не в этом: ключ-то у молодой, у ее сиятельства, она носит его на цепочке, не расстается день и ночь, только если надо кого посадить или выпустить.
Впервые за много лет я пожалел, что я вор, а не убийца. Ну, допустим, охрану у входа можно подпоить. А что прикажете делать с остальными и как доставать ключ? В замке слишком много челяди… всех не разгонишь.
— А что утром?
Эйты молчала.
«Уличенный в супружеской измене… наказывается публичной поркой… в размере тридцати плетей. Уличенный в измене в присутствии высокородного лица, особливо лица королевской крови, наказывается обезглавливанием… Обезглавливание может быть заменено на пятьдесят плетей… или лишение сана по желанию супруга или супружницы изменника».
Но ведь Хороми не замужем, это графу Ангусу причитается сполна. Или… или что? Я похолодел.
— Что будет утром? Что?
Кухарка нехотя ответила:
— Не знаю. Может, все обойдется поркой. Может…
— Неужели герцогиня вздернет человека только за какой-то поцелуй? — с тоской спросил я.
— Их сиятельство? — удивилась Эйты. — Она, может, и разгневана всей этой историей с платьями, но чтобы вешать… Нет. Но есть же еще графиня… Вот она-то уж точно не спустит ничего. А графиня уважаемая гостья… наша Ими будет бессильна.
— Кто? — я не понял.
— Мы так зовем ее сиятельство, — объяснила кухарка. — Иморох дан Эйсе Виссирийская. Полный титул длиннее, и слуги, те, кто живет не в замке, с трудом его выговаривают.
Имечко под стать нраву.
— А что может потребовать графиня? — с надеждой спросил я. — Неужто ей королевский указ не указ? Ведь никто не знает, замужняя Хороми или нет. Пусть требует со своего супруга… Разве они не могут ее отпустить?
Эйты с удивлением посмотрела на меня.
— Нет разницы, замужняя она или нет… Увела чужого мужа — вот за то и наказание. А ты думаешь, почто у нас так смирно живут? Потому и живут, что нет охоты рассчитываться за глупость спиной или головой. Их сиятельство, правда, не имеет привычки головы сносить попусту… обычно за провинность плетьми хлещут. Но тут дело другое, сам понимаешь. Графиня не простит такого.
— Но утром Хороми все равно выведут из тюрьмы, — я говорил почти требовательно. — Мы можем перехватить ее по дороге. Отбить…
Эйты покачала головой.
— Ложись-ка ты спать, Ян, — почти ласково сказала она. — Если ты и хочешь чего утром вытворить, так для этого надо иметь свежую голову.
***
Ночь не принесла мне никакого облегчения. Я вспомнил про осколки и собрал их; несколько раз позвал желтоглазого, но в отражении так никто и не появился. Я зажег еще несколько свечей, грозил, кричал, взывал к совести колдуна — все было бесполезно. Он или не мог, или не хотел помогать… или предпочитал не ввязываться.
Я думал о Лахе. Говорил с ней мысленно и вслух, обращаясь почти как к богине; напоминал, что срок уже близко. Умолял о помощи, льстил, исступленно выпрашивал помощи… Все было тщетно; небеса не желали извергать из себя молнию.
К утру я подошел с отчаянной мыслью — попробовать хитростью увести Хороми по пути к помосту, если не получится — отбить ее силой. Эйты отнеслась к идее с сомнением и жалостью:
— Вряд ли ты что сможешь сделать в одиночку-то, Ян. А помогать тебе никто здесь не станет. Я бы помогла, да не знаю, чем; драки — это дело мужское, и да пусть небо будет на твоей стороне.
Так и вышло: когда я, выряженный в ливрею, подошел к конвою, меня никто не стал слушать. Хороми не было даже видно за плотно сдвинутыми спинами; какие же прегрешения ей ставят в заслугу, если для охраны отрядили едва ли не всю стражу замка? Один из тюремщиков мрачно повернулся, замахнулся кулаком:
— А ну, брысь отсюда!
В отчаянии я кинулся в драку: пнул по колену одного, подставил подсечку другому. Они навалились на меня разом, сверху; избили от души, и, верно, били бы еще, если их не отвлек бы главный конвойный:
— Эй! Пора уже, их сиятельства ждут!
Они ушли, швырнув меня на снег, как побитого бездомного пса, и звук спотыкающихся шагов, заглушаемый четкими шагами тюремщиков, навсегда впечатался в мою память.
***
Хороми не помнила, как прошла ночь. Она замерзла и устала; в каменном мешке негде было прилечь, нечем было укрыться. Факел, висящий в коридорной нише, отбрасывал через решетку слабый свет; старая плесень ползла по стенам испорченным кружевом.
На нее напало странное оцепенение. Когда настало утро, она не испытала ни облегчения, ни страха; ей было все равно. Стражники взяли заключенную под руки, вывели в коридор, потом на улицу. Мешковатая длинная роба, выданная еще вчера вместо разорванного платья, волочилась вслед за ней по земле, великоватые туфли заставляли спотыкаться на каждом шагу. Где-то в пути произошло короткое замешательство: какой-то человек догнал их, что-то громко кричал. Она не видела человека, и не слышала толком криков; потом ее повели дальше. Капитан стражи, шедший совсем рядом, ругался и плевался слюной: она смотрела на кривившийся рот и чувствовала странное безразличие.
Только на грубо сколоченном помосте Хороми словно очнулась. Внизу уже расставили длинные лавки для знати и сбивался в кучки простой народ; на мгновение ей показалось, что среди толпы мелькнуло лицо Яна. Она растерянно оглянулась вокруг и увидела нехитрое сооружение из двух столбов с перекладиной, на которой медленно покачивалась веревочная петля.
И тогда ее охватил ужас.
***
Если бы понадобилось, я бы полз; по счастью, били меня не по ногам, а по ребрам, поэтому я успел доковылять до площади вовремя. Люди жадно стягивались к помосту — в эту минуту во мне проснулась ненависть к каждому из них, каждому, кто счел чужое наказание очередным представлением. Некоторые не погнушились привести на зрелище собственных детей; молодые матери стояли в передних рядах и шумели громче прочих.
А потом меня захлестнули отчаяние и ярость: я увидел виселицу. Они уже все решили, вынесли приговор, никто и не собирался устраивать суд.
Я врезался в толпу злобным штопором, расталкивая жаждущих чужой крови, стариков и молодок, юнцов и мужчин. Я забыл о ноющих ребрах и вопящем от боли боке; руки мои толкали, били, пропуская через себя толпу, как мельничные жернова. Вокруг шумели, возмущались, но расступались — нехотя, зло давая дорогу.
Внезапно меня вынесло к лавкам. Я поднял голову и увидел Хороми… нет, герцогиню. И только сейчас понял, как ошибался по поводу их сходства: если присмотреться, можно было найти с добрый десяток отличий. У моей Хороми были прекрасные, тонкие черты; лицо герцогини выглядело грубее и тяжеловеснее. Чуть кривоватый нос, длинный — опять же самую малость, подбородок…
Она выглядела очень бледной. Явные круги под глазами от бессонной ночи, заплаканные, опухшие глаза.
— Вы выглядите нездоровой, герцогиня, — сказал учтиво толстый мужчина в бархатном синем камзоле. — Но вам к лицу этот цвет… и эти украшения. Вы плохо спали?
— Я ненавижу казни, особенно публичные, — ответила она, отворачиваясь. — Я давала слово, что на моей земле больше никого не будут вешать… к несчастью, мы не властны над обстоятельствами…
Я застрял. Люди встали плотной стеной, и я никак не мог найти малейшую щелку. От ее слов внутри меня вскипела мгновенная ярость. Ну кто бы мог подумать! Герцогиня Виссирийская дала слово больше никого не вешать! Интересно, на какой по счету смерти она решила, что хватит?
— Какой великолепный перстень! — восхитился толстяк. — Отцовское наследство?
Герцогиня притронулась к рубину, нервно рассмеялась. Я потрясенно увидел камень — тот самый камень, из-за которого повесили Колотушку.
— Да, перстень мне оставил отец, — отвечала она. — Прямо перед тем, как король по ошибке вздернул его за измену. Помню, я маленькой все надевала кольцо и спрашивала матушку, когда отец вернется, когда приедет, ведь он же обещал еще на прошлой неделе, — она чуть приподняла подбородок и втянула в себя воздух. — А потом перстень украли. Какой-то нищий сдернул его у меня прямо с пальца. — Герцогиня невесело рассмеялась. — Со мной случилась натуральная истерика… матушке пришлось вызывать доктора. Кольцо искали всем городом. Мать принесла мне его спустя несколько дней… потом я узнала, что она заказала такое же, а настоящее так и не нашли.
Что она такое несет? Ведь Ростовщик же сказал…
— Приговаривается… — раздалось звучно в свежем утреннем воздухе. — К казни через повешение…
Я наконец обнаружил щель между человеческими телами.
***
Хороми сделала шаг вперед, к раскачивающейся петле, старые половицы под ногами предательски скрипнули. Надо же, даже новых досок пожалели.
Маленький человечек в черной мантии зачитывал за ее спиной приговор. Она упрямо смотрела в пол. Какой может быть приговор без суда? Они все помешались здесь, это точно. Не бывает так, чтобы вешали без суда, по одному только чужому слову…
Чьи-то руки оттолкнули ее от петли, отбросили назад. Хороми едва не сбила человечка в мантии, тот протестующе завопил.
— Она невиновна! — закричал знакомый голос с помоста, обращаясь к толпе. — Она не знала, что делает! Это я ее заставил, я!
Ян…
Ян, что ты делаешь?!
Он надел петлю себе на шею и прыгнул вниз.
Следующая глава